Иван уткнулся в миску, думая, смеяться ему иль гневаться. Где это видано этакие шутки над царевым сыном шутить,- да больно уж ловко расставил главный управитель ему капкан: и прицепиться не к чему. Усмехнулся Иван и только тут заметил, как щи наваристы - до дна выхлебал и добавка спросил.

В тронной зале царило праздничное многоцветье, весь мир облачился в длиннополые кафтаны из парчи да бархата, богатым шитьем изукрашенные, каменьями самоцветными усыпанные. Боярские шапки с меховою опушкой одна другой краше, правда, многие их уж поснимали - кабы в борще не искупать. Евреи с мусульманами обрядились в нарядные бурнусы, и даже коренастый, широкогрудый Мангую Темир расстарался - завязал волосы в четыре хвоста и рожу умыл по такому случаю. Но сколь ни мой, запах жира и конского пота из татарина ничем не вытравишь. А на себя напялил халат дорогого персидского шелку, явно не честными торгами добытого.

Чугуны со щами уступили место рыбе, курятине, дичи всех сортов, кровяной колбасе с тимьяном, гречневой каше с огурцами солеными и капустой, голубцам, говяжьим оковалкам со сметаною и хреном да нежнейшей свинине - празднику души для тех, кому Бог ее вкушать не запрещает.

Средь мусульман, как водится, разгорелся спор. Не из-за мяса (мясо-то все было кошерное), а из-за вин, что к нему подавали. Напитков царь Александр распорядился запасти на всякий вкус - тут тебе и пиво, и квас, и вино, и настой березовый, и меды, и, само собой, водка, и кумыс для татар, и более безобидные напитки - пахта, сбитень да новый чай с Востока. Спор вышел не от скудости выбора, а из-за толкования Корана - то ли высечен он на каменных скрижалях, как утверждали старики, то ли допускает в особых случаях некоторые отклонения, за что ратовали молодые. Одни уверяли, что пророк Магомет строго-настрого запретил всякое спиртное, другие же били себя в грудь, что запрет сей касаем только до виноградных напитков.

Иван прислушивался к спору с любопытством юноши, коему покамест довелось странствовать лишь по страницам книг. Мусульмане, прибывшие из разных частей Арабского халифата, все как один говорили по-русски, хоть и ломали его изрядно. Царевич понимал в их речах все - иль, по крайности, то, что расслышать мог, ведь и прочим гостям, заморившим червячка, враз пришла охота почесать языками. Расправившись с мясом, он тщательно вытер ложку, вилку и нож да убрал их в мешочек у пояса. После чего встал из-за стола. Многие последовали его примеру, дабы способней было вести беседы. Но ни один из приглашенных не набрался еще смелости к царевнам подступиться. Иван налил себе вина и сам пошел к сестрам, которые, сидя в уголку, судачили о лицах мужеска пола.

– Мне вот этот по нраву,- говорила Елена, игриво, будто под мухой, указуя ложкой на кого-то из гостей.

Иван знал наверное, что сестра хмельного в рот не берет и отроду нраву была сурового. Потому сразу проследил взглядом за ложкой и слегка нахмурился: молодец, удостоенный ее внимания, сидел в обществе местных гуляк, но бледный лик его царевичу был не знаком. Поймав взор царского сына, встал он и низко поклонился. Не сводя очей с незнакомца, Иван ответил тем же, за что и получил несколько тычков в бок от царевны Елены.

– Не пристало тебе на молодцов пялиться. Займись лучше девицами!

– Как найду себе предмет, так и займусь,- ответствовал он с усмешкою.- А кто ж это в черном-то?

– Почем я знаю?
– зарделась Ленушка и стала шарить по столу в поисках реестра женихов.

Но пергамент уже держала в своих цепких пальчиках Катерина.

– Михаил Ворон,- прочла она, сдвинув брови.- Прибыл с двумя братьями-князьями... Титул-то указан, а про поместья ни словечка. Да и в книгах Стрельцина они вроде не прописаны.

Она бросила пергамент на стол, вперила в брата очи, точь-в-точь как у того, кто открыл пир. Старшая дочь царя, до сих пор ходившая в девках, недолюбливала подобные сборища и завела обычай слишком рано их покидать.

– Веселишься?

– А то как же! Отведай-ка рябчика с брусникою - во рту тает!

Три сестрицы разом на него глянули, и в очах у них появился знакомый блеск, напомнивший Ивану ледяную воду озера.

– Уже отведала. Мог бы и помягче быть. Вот завтра с поваров стружку-то сниму.

– Кнутом, я полагаю?

– По мере надобности. Дело-то нешутейное...

– Окромя тебя, никто не жаловался. (Надо бы все же поостеречься, иначе купанья в проруби не миновать!) Ладно, поговорим об ином... Ты выбор-то уж сделала?

Средняя, Лизавета, окинула взором Ивановых собутыльников и хмыкнула в кулак, что отнюдь не пристало царевне.

– Матушка говорит, будто ты их всех созвал. Верно ль? Иван натянуто улыбнулся.

– Вроде того... Ну так что, Катюша?

– А ничего!.. Был один, в серо-голубом кафтане... да что-то я его больше не вижу.

– А прочие, стало быть, не по нраву? Даже кривоногий Темир?

– Зато тебе, Ванюша, видать, по нраву зимнее купанье,- улыбнулась ему Елена такой сладчайшей улыбкой, будто стекла в варенье подмешала.

Иван сел на угол стола и хлебнул вина для храбрости, понимая, что это уж было последнее предупреждение.

Еленка обычно и не грозится: угрозы у Кати внушительней выходят - благо повыше она да покрепче,- а младшая без предупрежденья действует, потому Иван отодвинул подале от греха стоявшую пред ней на столе миску с творогом.