— Извини. Я просто испугалась. Больше не буду…

— Честное пионерское?

— Не смейся. Ты обещал надо мной не смеяться.

— Хорошо. Я тоже больше не буду.

Мы сблизили лица, прижались друг к другу и поцеловались.

— Спасибо, — сказала Тася.

— За что? — усмехнулся я.

— Никому не скажешь?

— Умру — не выдам!

— У меня это в первый раз.

— У меня тоже.

— Честно?

— Честно. Я еще никогда не целовался, стоя на лыжах.

— Да ну тебя…

— Не обижайся, — сказал я, опять прижимая ее к себе. — Давай закрепим наш успех.

— В смысле?

— Еще раз поцелуемся.

— А остальные?

— Что остальные?

— Нехорошо, что они будут нас ждать.

— Наоборот, очень хорошо. Или ты предпочла бы, чтобы они уехали без нас?

— А они точно без нас не уедут?

— Точно.

Тася потупилась, вздохнула, затем снова посмотрела на меня и негромко сказала:

— А жаль.

Как ни странно, но после лыжной эпопеи ни Тася, ни Леся со мной почти не общались. Леся смотрела на меня, как на врага, Тася и вовсе старалась не глядеть в мою сторону. Сначала я не понимал, в чем дело, затем догадался, что Тася в идиотском порыве раскаяния поведала подруге о нашем поцелуе под Ворохтой. Больше всех на меня почему-то злился Ярик.

— Молодец, — с плохо скрываемым сарказмом говорил он. — Красавец. Спасибо.

— За что? — интересовался я.

— За то, что по твоей милости неделя рая превратилась в семь дней горького сумбура.

— По моей милости?

— А по чьей же еще? Я в лепешку расшибаюсь, всячески заманиваю дичь в ловушку, а тебе, оказывается, ничего не нужно.

— Ярик, — не выдержал я, — если тебе так приспичило, надо было не в лепешку расшибаться, а выбрать одну девушку, поухаживать за ней, прогуляться с нею по окрестностям, сводить в кафе, просто поговорить, в конце концов. Ты же, как клещ, вцепился сразу в двоих, затащил к нам в комнату и стал тупо ждать, когда я приду и выложу очередную ересь о моем американском прошлом.

— Я думал, ты мне друг, — горько произнес Ярик, — а ты сволочь.

— Одно другому не помеха, — пожал плечами я. — У меня все друзья сволочи, каждый по-своему. Но это не мешает мне любить их.

— Понятно. — Ярик безнадежно махнул рукою. — Извини, я забыл, с кем говорю.

Наконец наступил последний день нашего отпуска в Яремче. Мы решили устроить прощальный ужин в ресторане неподалеку от турбазы. Витя подсуетился насчет столов и велел нам до вечера держать себя в руках в отношении спиртного.

— Особенно тебя, американец, касается, — заявил он. — Я заметил, что ты к этому делу интерес имеешь.

— Ты чего такой неспокойный? — усмехнулся я. — Коньяк кончился?

— Почему кончился? — удивился Витя. — Есть еще такая партия… — Он хлопнул себя по карману куртки, в котором хранил флягу. — Желаешь по глотку?

— Можно, — согласился я.

Витя отвинтил крышку, и мы приложились по разу.

— Хорошо! — удовлетворенно произнес Витя. — Но на этом стоп. До вечера — табу.

— Без сомнения, — с самым серьезным видом кивнул я. — На твоем месте я бы и в ресторане сегодня не пил.

— Почему это? — изумился Витя.

— Ты — лицо ответственное. Тебе нельзя.

— А ты?

— А я — безответственное. Мне можно.

Было около семи вечера, когда мы с Яриком, надев, что поприличней, вышли из номера.

— Зайдем за Серегой и Пашкой? — предложил я, кивнув на дверь наших соседей.

— Давай.

Мы постучали.

— Не заперто! — послышалось из-за дверей.

Мы вошли. Соседей наших мы обнаружили на полу за довольно любопытным занятием: длинный и нескладный Серега лежал на спине, а коренастый Павел сидел на нем верхом, удерживая его руки прижатыми к полу.

— Я смотрю, вы уже готовы? — на всякий случай спросил я.

— Почти, — невозмутимо ответил Серега.

— Остались детали?

— Мелочи.

— А деретесь из-за чего?

— Мы не деремся. Мы боремся.

— Он первый начал, — объяснил Павел.

— И долго вас ждать?

— Момент. — Серега глянул на восседавшего на нем Павла и решительно спросил: — Сдаешься?

— Нет, — опешил Павел.

— Тогда я сдаюсь. Отпусти.

Они поднялись с пола.

— Нормально выглядим? — поинтересовался Серега.

— Для борцов среднего веса неплохо. Пошли.

Ресторан, находившийся за мостом через Прут, был, как и большинство зданий в Яремче, выстроен в гуцульском стиле: деревянный дом с мезонином и островерхой крышей, по которой разбросались треугольные окна мансарды. Венчала крышу невысокая башенка с таким же треугольным оконцем. Внутри было оживленно, вдоль длинных деревянных столов выстроились резные стулья, приглушенный свет падал на стены, украшенные резьбой и звериными шкурами. Официант, невысокий и чернявый, с веселыми до наглости глазами, указал на наш стол, величаво распростершийся от окна до самого прохода. Мы расселись.