— Американец! — крикнул Витя.

— Что?

— Пришли мне из Америки Статую Свободы.

— А жена твоя не приревнует?

— А жену мою я тебе в Америку отправлю…

— Договорились, — кивнул я. — Спокойной ночи.

Мы зашли в холл.

— Ну что, — сказал я, — по комнатам?

— По каким? — не понял Ярик.

— Я с Тасей — к нам, вы с Лесей — к ним.

— С какой стати ты тут распоряжаешься? — зло спросила Леся.

— Не нравится — можно наоборот. Мы с Тасей в ваш номер, а вы с Яриком.

— А если мне по-другому хочется?

— Можно и по-другому. Мы с Яриком идем к себе, вы с Тасей к себе. И спокойно спим до утра.

— Нет, — сказала Тася. — Майкл, я к тебе хочу.

— Тася, ты уверена? — Леся, прищурившись, посмотрела на подругу.

— Уверена, — с вызовом ответила та.

— Ты просто пьяная.

— Неправда. Я уже почти совсем трезвая.

— Смотри, не пожалей.

— Не пожалею.

— Леся, — вмешался я, — а чего ты, собственно, хочешь?

— Ничего, — ответила Леся, бросив на Тасю змеиный взгляд. — Идем, Ярик.

Осчастливленный Ярик изобразил мне на прощанье «викторию», и они с Лесей удалились. Мы с Тасей вошли в наш номер.

— Может, вина хочешь? — предложил я. — У нас, кажется, еще осталась бутылка.

— Нет, не хочу. Майкл, ты мне так и не ответил: я твоя девушка или нет?

— А разве обязательно быть чьей-то?

— А разве нет?

— Не знаю. Как-то нелепо всю жизнь быть чьим-то. Сперва ты чей-то ребенок, потом чей-то возлюбленный, потом чей-то муж…

— Так ведь это хорошо.

— Думаешь? А когда же быть собой?

— Разве нельзя принадлежать кому-то и быть собой?

— Нельзя. Или можно. Или можно, но я не умею.

Я присел на кровать. Тася села рядышком.

— Какой ты странный, — сказала она. — Такой вроде легкий, а на самом деле тебе тяжело.

— С чего ты взяла?

— Так мне кажется. Может, ты чего-то боишься?

— Боюсь.

— Чего?

— Щекотки.

— Если шутишь, значит, боишься. Я тоже боюсь.

— Чего?

— Многого.

— А больше всего?

— Очень боюсь терять. Наверно, потому что долго привязываюсь. А когда привяжусь, то уже не могу расстаться.

— С какой любовью привыкает к узам воздушный шарик со свинцовым грузом, — усмехнулся я.

— Что это?

— Не знаю. Так, бессмыслица.

— А ты не боишься терять?

— Нет. Когда теряешь — пространства становится больше.

— А на что в этом пространстве опереться?

— Не знаю.

Тася вдруг зажмурила глаза.

— Ты чего? — спросил я.

— Мне вдруг по-настоящему страшно стало, — проговорила она. — Представляешь: совсем пустое пространство, никого и ничего нет. Даже терять нечего…

— Глупенькая, — сказал я. — Человеку всегда есть что терять.

— Что?

— Себя.

— Если б я осталась совсем одна, мне было бы не жалко себя потерять. А тебе?

— Не знаю. Я вообще ничего не знаю. Я живу, как живется, и дышу, как дышится.

— А любить ты умеешь?

— Да, — кивнул я. — Умею.

— А меня ты любишь?

Я не ответил ей. Просто поцеловал. Впрочем, потом я сказал ей, что люблю ее. Даже несколько раз.

Расстались мы на перроне киевского вокзала, не обменявшись ни адресами, ни телефонами. Леся и Тася, держась на некотором расстоянии друг от друга, спустились в метро. Ярик же, все еще пребывающий в эйфории, предложил мне добраться до нашего района на такси.

— Я плачу, — щедро заявил он. — Только у меня, кажется, деньги кончились. Одолжишь?

— Чувствуется, что мы вернулись в Киев, — хмыкнул я. — Одолжу, не бойся. Лови тачку.

— Интересно, что ты скажешь Даше, — заметил Ярик уже в машине.

— А что я ей должен говорить?

— Как ни крути, а ты ей изменил.

— Никому я не изменял. Нельзя изменить человеку, с которым у тебя ничего не было.

— Если любишь — можно.

— Интересно слышать это от тебя.

Я высадил Ярика у кинотеатра «Ровесник», а сам поехал дальше. В тот день я так и не позвонил Даше. Не позвонил и на следующий. На третий день я решил, что прятаться глупо и набрал ее номер.