— Ты что, головой стукнулся?

— Ничем я не стукнулся. А только если груз внутри нас, то и небо тоже внутри нас. У каждого свое небо над Аустерлицем.

— Каким еще Аустерлицем?

— Хорошо, пусть будет над Ворохтой.

— Может, у него сотрясение мозга? — предположил Серега.

— Завидуешь? — огрызнулся я. — Так ты не завидуй. Нет у меня сотрясения. И мозга, наверное, тоже нет. Чего вы столпились? Ложитесь рядышком. Знаете, как здорово лежать на снегу и смотреть вверх…

— Майкл, — сказал Павел, — а ты назад идти сможешь?

— Ни в коем случае, — ответил я. — Я же говорил вчера, что меня понесут на руках, завернув в американский флаг. Руку дай.

Павел протянул мне руку, я ухватился за нее и встал на ноги.

— Ну что, — сказал я, — поехали?

— Куда?

— Куда-нибудь.

— Может, тебе коньячку хлебнуть? — предложил Витя.

— Спасибо, — ответил я. — Коньяку не надо.

— А я, кажется, хлебну.

Витя достал из кармана флягу, отвинтил пробку и сделал богатырский глоток.

— Так-то оно получше будет, — проговорил он, вытирая усы.

— Обязательно будет лучше, — кивнул я. — Давно хотел вам сказать: классные вы ребята. И классное место Ворохта. И Васильков тоже классный город. И самогон в Василькове классный делают.

— Может, все же, глотнешь? — с сомнением покачал головой Витя. — Сотрясение не сотрясение, а мозги у тебя явно набекрень встали.

— У моих мозгов это рабочее состояние, — ответил я. — Пошли.

Мы лесенкой взобрались наверх, где нас поджидала остальная группа.

— Что случилось? — спросила Леся.

— Ничего не случилось, — буркнул Витя. — Американец с ума сошел.

— Как сошел?

— Как-как… По-американски.

— Майкл, что с тобой?

— Ничего особенного, — ответил я. — Американская трагедия тихого американца. Проигрался на бирже. Все спустил подчистую — мамину квартиру в Бостоне, папин телевизор в Киеве и личную зубную щетку. Что я без щетки буду делать — ума не приложу.

— Ты серьезно?

— Конечно, Леся. Так что я теперь не американец, а голодранец. Никакого интереса во мне нет.

— Дурак, — сказала Леся. — Просто дурак.

— Конечно, дурак, — с улыбкой согласился я. — Зато легкий.

Леся, ничего не ответив, развернулась на лыжах и, с силой отталкиваясь палками, заскользила прочь. Ярик, укоризненно взглянув на меня, покатил вслед за ней. За ним потянулись остальные. Рядом со мною осталась только Тася.

— А ты чего не с подружкой? — спросил я.

— Майкл, — сказала Тася, — ты зачем Лесю обижаешь?

— Как это я ее обижаю?

— Она к тебе тянется, а ты ее отталкиваешь.

— К моему американству она тянется. А стоило мне проиграться на бирже, обозвала меня дураком и уехала.

— Какой еще бирже… Ты нас совсем за дурочек считаешь? Она потому и обиделась, что ты ей не веришь. И всякую чепуху рассказываешь. А ты ей по-настоящему понравился, а не потому, что ты американец.

— А тебе?

— Что мне?

— Тебе я тоже нравлюсь?

— Причем тут я?

— А что, у тебя своих чувств быть не может? Подружка не разрешает?

— Она.

— Она эгоистка чертова, — сказал я. — Все время пытается отодвинуть тебя в тень.

— Это не так.

— Это так. Скажи мне честно, я тебе нравлюсь? Говори, не бойся, я не буду ни смеяться, ни шутить по этому поводу.

— Нравишься, — тихо сказала Тася.

— Тогда какого черта ты мне рассказываешь про Лесины обиды? Почему ты говоришь от ее имени, а не от своего?

— Я не знаю.

— А я знаю. Тась, давай поцелуемся.

— Как?

— Нежно.

— Нет, — сказала Тася.

— Почему?

— Это предательство.

Я вздохнул.

— Хорошо, — сказал я. — Я не допущу, чтобы ты стала предательницей. Лучше уж я стану насильником.

Я обхватил Тасю, прижал к себе и поцеловал в губы.

— М-м-м-м, — замычала Тася, стиснув губы так, словно боялась под пыткой выдать военную тайну.

— Понятно, — сказал я. — Поехали.

— Куда?

— За остальными. А то твоя подружка решит, что мы тут чем-то нехорошим занимались, и отругает тебя.

— Постой. — Тася по-детски шмыгнула носом, затем посмотрела мне в глаза.

— Что?

— Майкл, поцелуй меня еще раз.

— Думаешь, стоит? Я как-то не привык целоваться с Брестской крепостью.