– У него и тогда не особо получилось,- пробурчал Берг.

Перси фыркнула:

– Не передёргивай, старый ворчун! Ты знаешь, что он не мог... Нельзя защитить тех, кого любишь, от всего на свете!

Берг пожевал губами и выдавил из себя:

– Прости.

К Марте они вошли уже весёлыми и довольными друг другом...

***

Не потерялись ли отношения между Перси и её психиатрами? Нет, конечно! Куда же без психиатров?..

Хоть звучит кринжово, но так и есть. Нежная дружба между Натаном Гланом и обеими его любимыми пациентками продолжалась. Они часто виделись. Профессор и Милли рассказывали о своих новых делах и больных. То, что могли рассказать. Кора тоже, рассказывала, что могла. Насмотревшись на старого профессора, Перси поднаторела в увёртках, и намёках, а потому рассказывала довольно много. Не выходя, конечно, за рамки подписки.

Глан слушал, вроде бы спокойно и безразлично, но потом, через некоторое время, или мрачнел, или начинал сюсюкать над ней, как над маленькой. Боялся. И слишком много понимал из того, что было между строк...

Печальные мысли, если и сбивали его оптимизм, то не на долго. Старик слишком любил жизнь, чтобы тратить её на пустые рефлексии. Находил для себя более продуктивные и весёлые занятия.

Оставался заядлым театралом. И таскал обеих своих девочек на все более-менее значимые премьеры. Их или Алекса Хмаря, которого тоже не обходил своим вниманием и дружбой.

Они с отцом Коры до сих пор опекали его. Виделись регулярно. И достигли в адаптации молодого человека немалых, по скромному мнению профессора, высот. Парень прекрасно учился. Занимался, с подачи командующего Блайза, каким-то суперсекретным проектом, в котором старичок ровным счётом ничего не понимал. Хоть Алекс и пытался просветить его.

Пока это были только намётки. Командующий космофлота, судя по всему, дал парню заведомо нерешаемую задачу и оставил в покое. Алекс осмысливал её, примеривался, делал первые намётки. До настоящих исследований, работы группы учёных или макетов было далеко, как до Луны пешком, а у достойного Глана болела от формул голова. Поэтому, когда будущий учёный-робототехник вдохновенно вещал ему о каких-то там немыслимых перспективах, старик думал о более приземлённых вещах.

Поглядывал на мальчика профессиональным взглядом, пока тот увлечён и не видит. Отмечал, как он расцвёл, если так можно говорить о молодом человеке. Как почти изчезло затравленное и трагичное выражение из глаз парня. Если не знать, то никогда и не скажешь, что этот молодой красавец со светлой головой - ребёнок родившийся и выросший за Барьером в условиях, которых не пожелаешь никому.

Глан по праву гордился тем, как проходит ассимиляция Александра Хмаря в общество Земли. Всё шло замечательно! По плану, намеченному светилом психиатрии. Даже то, что молодой человек, судя по его сведениям, хоть и вступал иногда в отношения с девушками, но не приблизился пока к отношениям стабильным, всё равно радовало старого психиатра.

Его, признаться, раньше сильно беспокоила зацикленности парня на Коре Блайз. Пусть Алекс никогда не говорил об этом, но заметно было, как девушка небезразлична ему. Старый профессор считал, что так молодой человек цеплялся за прошлое, желал вернуться и исправить его. Что было бы фатальной ошибкой.

Вряд-ли между этими двумя молодыми людьми возможны хоть в какой-то мере нормальные отношения. Прошлое не позволит. Парень вёл себя с девочкой, пусть и не так жестоко, как было принято за Барьером, но в достаточной степени деспотично. Кора бунтовала. Разве могло выйти что-то путное из такой модели отношений?

Профессор считал, что нет. А потому приветствовал отдаление молодых людей друг от друга. Пусть начнут новую жизнь, без всех этих "теней прошлого"! Собственно, поэтому были раздельные походы в театр. И многое другое. Глан старался не обострять и не сводить их вместе. Хватает уже того, что в академии молодые люди проводят вместе по несколько часов каждый день.

Томас Блайз не разделял мнение старого психиатра. Но, понятное дело, не обсуждал это с ним. Ни с кем не обсуждал. И, наверное, удивился бы, если бы узнал, что его взгляд удивительным образом совпадает со взглядом, какой был у хэда Атарика... Он до сих пор, кстати, не знал, как относиться к нему. Это тоже ни с кем не обсуждал. Но иногда, признаться, думал об этом. Хотя бы из чувства справедливости...

Он понимал Рика. Разве можно было не влюбиться в Лив? И дело даже не в её внешней красоте. Она была прекрасна вся. Конечно, дикарь не мог не поддаться её очарованию. И добился её так, как считал правильным и справедливым.

При этом он любил её. Не делал из этого тайну, что было немыслимо для живущего "за Барьером". Он был необычным и не предвзятым, этот хэд Атарик. Он сохранил жизнь его дочери. Мало того, он не сломал её. Наоборот. Помогал, как мог, чтобы она выросла храброй и свободной.

Чувство справедливости... Оно сглаживало ненависть и боль. Позволяло увидеть всё и всех такими, какие есть... Не только Рика, но и Алекса Хмаря.

Парень любит его дочь. Так, наверное, как сам он любит до сих пор Лив. Он, понятное дело, не выставляет это напоказ. И они никогда не стали бы обсуждать подобное, но он же не слепой!

Конечно, такая привязанность, "зацикленность", в терминологии мозгоправов, была для них отхождением от нормы. Вот уж эта пресловутая "норма"!.. Ему самому приходилось проходить дополнительное тестирование и диагностику только потому, что он до сих пор "не смог преодолеть деструктивную привязанность".