У Кирана было сердце.

Сердце с кровоточащими дырами, но тем не менее сердце.

Изменение моей точки зрения, смешанное с несбалансированными эмоциями, возможно, было как-то связано с моей беременностью, но в любом случае я была ему благодарна. Можно даже сказать, что мы были друзьями… вроде как.

* * *

Визит к окулисту закончился тем, что Кеннеди подобрали очки. Ее зрение ухудшилось лишь незначительно, но ей грозила серьезная близорукость. Конечно, для Кен это не было большой проблемой, поскольку она смогла выбрать фиолетовые очки с блестками.

Мы как раз подъехали к светофору, когда Кеннеди сказала:

— Мама, я хочу мороженое.

— Кен, сейчас десять утра. Еще не время для мороженого.

— Но, мама, съедая одно мороженое в день, можно избежать визита к врачу.

— Ты ведь знаешь, что так говорят про яблоко, да?

Она опустила детские солнцезащитные очки, поджала губы и посмотрела на меня поверх них.

— Не сегодня.

— Ладно, и кто из твоих дядей несет за это ответственность? Знаешь что? Забудь. — Я знала, кто несет ответственность. Удивительно, какое влияние на нее оказывал совершенно незнакомый человек, но она была во всех отношениях своим отцом. Обман и сладкие разговоры были ее специальностью.

— Тетя Лэйк сказала, что я такая же, как мой папа, но я сказала ей, что никогда не встречала своего папу. Почему, мамочка?

Машина резко остановилась, и я поняла, что моя нога пытается продавить педаль тормоза сквозь половицу. Заревели автомобильные гудки, разгневанные водители ругались, поворачивая, чтобы не врезаться в мою машину.

Я убью Лэйк.

Может быть, я просто ослышалась?

Речь Кеннеди все еще развивалась, и иногда даже мне было трудно ее понять. Иногда она неправильно понимала слова и использовала их неуместно. Может ли это быть именно тем случаем?

Кеннеди никогда раньше не спрашивала о своем отце, потому что я никогда не рассказывала о нем. Я знала, что это неправильно, но никогда не могла заставить себя говорить о нем. Я подумала, что у меня есть еще немного времени, прежде чем она начнет задавать вопросы.

Но я думаю, что время действительно никого не ждало. Еще один тяжелый урок, который мне пришлось усвоить. Я не хотела винить его во всем, что пошло не так, но было тяжело, когда его не было рядом, чтобы защитить меня.

Я остановилась на заправке, потому что это был не тот разговор, который я могла бы вести за рулем. Скажу ли я ей правду или ложь? Быстрый взгляд в зеркало заднего вида показал мне, что это не просто случайный вопрос.

Боже, ей всего три.

Этого не должно было происходить. Я припарковалась и глубоко вздохнула, прежде чем повернуться на заднее сиденье и посмотреть ей в лицо.

— Кен, твой отец…

Я остановилась, когда заметила чрезвычайно крупного мужчину, одетого во все черное в середине лета, сгорбившегося и заглядывающего в окно машины, где сидела моя дочь. Она молча смотрела в ответ, ее тело напряглось.

— Кто ты, черт возьми, такой? — я кричала, хотя окна были закрыты.

Когда его рука потянулась к дверной ручке, я попыталась нажать кнопку замка, и тогда я заметила второго мужчину, так же одетого в черное, стоящего рядом с моей дверью с пистолетом, направленным прямо мне в голову, посреди бела дня.

— Если ты хотя бы хлопнешь ебаными ресницами, я вышибу тебе мозг через уши, поняла?

— Мама!

— Кеннеди! — не обращая внимания на предупреждение, я обернулась и увидела, как моя дочь борется с большими корявыми руками, поднимающими ее из автокресла. — Убери руки от моей дочери!

Все произошло быстро. Слишком быстро. И хуже всего было то, что я даже не знала почему. Я кричала о помощи, но ее не последовало. Ни звука моего голоса, ни доброго самаритянина.

Только боль.

Последнее, что я помнила — это звон в ушах, заглушающий крики моей дочери.

ГЛАВА ЧЕТЫРЕ

КИНАН

— Держи свою задницу неподвижно, Лейси. — Или это была Люси?

— Я не могу, — заскулила она и пошевелила попкой. — Это больно.

Я подавил искушение столкнуть ее со стола и вместо этого вонзил иглу глубже в ее кожу. Ее шипение от боли было музыкой для моих ушей, и даже сейчас я чувствовал, как мой член твердеет.

Когда дело касалось боли, то существовало два типа людей. Те, кто получали ее, и те, кто ее дарил.

Скажем так, я стал щедрым ублюдком.

— Неподвижно, — приказал я еще раз, на этот раз ниже и глубже, давая ей понять, что я серьезен, — или убирайся к черту с моего стола.

Она пробормотала извинения и сумела сохранить спокойствие, пока я заканчивал последнюю большую татуировку в виде бабочки, стереотипную для женщин, которые не смогли осознать, что состарилась. В обычной ситуации я бы ее отверг, но отчаянная потребность отвлечься требовала отчаянных мер.

— Пять сотен, — приказал я, завернув ее тату. — Плати и уходи.