– Простите, Руслан Викторович. Меня Тарнавский задержал… Столько работы сейчас… Я вчера в десять ушла. Сегодня вот…

Создаю суету, от которой и саму тошнит. Взмахиваю рукой, мажу взглядом по дисплею со временем.

– Полночь почти. А я только из суда еду… Как сидорову козу гоняет. Я ни есть не успеваю, ни…

– Написать что помешало? – Он спрашивает так же спокойно, запуская по моему телу бешеные скачки мурашек.

Помешало мне отчаянье. Но я этого сказать не могу.

– Забыла, – тяжело вздыхаю и смотрю на мужчину виновато.

Это напоминает мне, как играла перед Тарнавским, когда он водил языком по моей коже, зажав на своем столе. До недавних пор – это было самое яркое мое горько-сладкое воспоминание. Теперь на нем слезы сжимают горло. Я чуть не отдалась подлецу.

– Больше не забывай, Юля. Договорились?

Быстро-быстро киваю, смотря при этом на руль.

Я ужасно боюсь, что по моим глазам кто-то из мужчин прочитает лишнее, поэтому стараюсь не смотреть ни на Тарнавского, ни на Смолина.

В машине тихо. Я бы хотела, чтобы он меня отпустил. Пусть скажет: «завтра на точке». Я выдохну, свалю. Несколько дополнительных часов меня не спасут, но сейчас находиться рядом с ними невыносимо. Участвовать во всем этом.

Берусь за ручку. Сжимаю ее, но не дергаю. Бессмысленно.

Жду щелчка. Пожалуйста.

– Пять минут удели мне, Юля.

Закрываю глаза. Незаметно глотаю истеричное: «нет!».

Открыв, смотрю на Смолина из-под полуопущенных ресниц.

Я до сих пор не знаю, попал ли к нему конверт. Он не вычитал меня за флешку.

Я могла бы поверить в то, что в его лице можно получить куда более мягкое покровительство, чем господин судья, но интуиция кричит, что нет.

– Скажу тебе честно, Юля, я недоволен.

Возможно, не будь я в перманентном стрессе на протяжении последних недель, вот сейчас все оборвалось бы. Но я воспринимаю его слова удивительно спокойно.

Увольте меня. Увольте, пожалуйста. Я деньги верну.

– Мы с тобой хорошо поговорили. Я думал, ты все поняла.

Рука мужчины проезжается по рулю. Смотревший перед собой Смолин поворачивает голову ко мне. Врезается взглядом в мое лицо. Мерещится, что воздуха становится меньше и вдыхать его как-то… Сложно, что ли.

Промямлить «я все поняла», без сомнений, уже не поможет.

Вообще я прекрасно понимаю, что происходит. Мой испытательный срок закончился.

– После подготовительного заседания не позвонила даже. Просто рассказала бы, как настроение было. Может подметила что-то…

– Я… Ничего… – Замолкаю.

– С ключом хуйня вышла. Парни сказали, ты дала им испорченный.

Сердце вылетает. Я бросаю быстрый короткий взгляд.

– Я не знала… И перенервничала. Мне говорили, на пару часов возьмут, а взяли…

Смолин снисходительно улыбается и покачивает головой. Снова смотрит в лицо. Подается немного вперед. Тянется пальцами. Я еле держусь, чтобы не дернуться и не отпрянуть.

Указательный палец Лизиного отца подхватывает мой подбородок. Он подставляет лицо своему взгляду. Произносит:

– Волнуешься… Волнуешься-то почему, Юль?

Потому что ни черта не делаю. И вы, кажется, хотите об этом поговорить…

– Мне кажется… Мне кажется, у меня не получается. У меня ничего не получается. Я хочу… Уволиться.

Слова произнесены. Во мне как будто что-то взрывается. Но беззвучно. В машине – тишина.

Дальше – усмешка Смолина. Ироничный выдох. Пронзительный взгляд.

В нем нет явной агрессии или угрозы. В нем в миллион раз меньше красок, чем во взгляде того же Тарнавского, но впечатление на меня он производит подавляющее.

– Уволиться хочешь? – Мужчина переспрашивает. Я дергаю подбородок вниз. Придерживает. Даже кивнуть не дает.

– Да. У меня ничего не получается. Вы же сами видите. Тарнавский дает мне какую-то бестолковую работу. Не пускает никуда. Не делится. Когда разговаривает по телефону – выставляет из кабинета. Он мне… Не доверяет. Я ему не нравлюсь.

Выпалив, раз за разом повторяю про себя просьбу к Смолину: прислушаться.

Его взгляд все так же не читаем. А у меня, как назло, почему-то даже глаза не мокнут. Хотя кто мне сказал, что способна вызвать жалость?

– Не доверяет, но до поздней ночи на работе держит, – мужчина проговаривает скорее себе, чем мне.

Хочу спорить. Еле держусь. Сжимаю кончик языка зубами. Давлю сильно-сильно.

Почувствовав острую вспышку боли – приоткрываю губы и выдыхаю. Тишина становится еще более ощутимой. Взгляд мужчины преображается. Изменения минимальны, но они пробираются под одежду, кожу и текут по венам парализующим волю морозом.