И тогда я открыла рот и закричала. Дико, безудержно, отчаянно. Мои барабанные перепонки едва не лопнули. Звуки вернулись! Я рухнула на колени и прохрипела:

– Отец, если это ты, вернись… Мне нужно поговорить с тобой.

Вдруг в соснах раздался протяжный бас. Вздрогнув от неожиданности, я рассмеялась. Неясыть. Кто другой наделал бы в штаны от страха, но для меня это была весточка от лучшего друга. Внутри всколыхнулось желание забраться на Совиный холм и проверить, до сих пор ли в старом дупле гнездятся птицы.

– Привет! Я здесь. Я слышу тебя. – Когда шёпот растаял на губах, я свернулась калачиком на крыльце и начала смотреть, как над самой кромкой леса светлеет небо.

Когда солнце начало вливать в тёмно-зелёный воздух золотистый сироп, я задеревенела от холода и неподвижности. Но в груди появилось желание сладко потянуться. Распрямиться, хрустнуть косточками, поприветствовать рассвет, бегом пуститься к Речушке и умыться ледяной водой.

«Три креста. И ни на одном не написано имя. А знаешь почему?»

Зачем приходил отец или его призрак, о каких крестах говорил? Сон не выдержал встречи с утром и растаял вместе с туманом, оставив в памяти лишь обрывки фраз и ощущений. Я не была уверена, что сумею найти в нём смысл. Но то, что я останусь здесь, стало так же ясно, как и то, что наступал новый день.

Сладко-острый вкус, напоминающий одновременно чеснок и зелёный лук, амброзией растекался во рту. Я давилась слюной, жевала и снова запихивала в рот листья черемши. Немытые, они скрипели на зубах землёй, но были такими вкусными. Живительно вкусными. Я тут же вспомнила мамины пироги с черемшой и яйцами: жирные, сочные, пряные. Не вставая с колен, подняла голову к небу и поклялась:

– Я научусь жарить такие же пироги. Даже вкуснее! И когда вы вернётесь, поставлю на стол целую гору. Мама, ты будешь в шоке.

Представив уставших и голодных родителей, который уплетают моё угощение, я рассмеялась. Конечно, я умела готовить и часто это делала. Но почти никогда – с удовольствием, только из-под палки. Да я бы готовила каждый день по десять блюд, только бы снова увидеть мать и отца.

Что могло с ними случиться?

Перестав вырывать из земли черемшу, я вытерла рот и повалилась рядом, в траву. Небо в ажурной рамке сосновых верхушек разрешило ветру гнать облака с запада на восток, и я вдруг ясно представила себе, как родители ругаются из-за того, что я сбежала.

«Как ты могла позволить ей?!» – кричал отец. «Она уже взрослая, и только ей решать, как жить!» – защищалась мама. В этот раз он не запер её в бане и не ушёл, не сказав ни слова, в лес. Он не победил в этом споре, потому что впервые в жизни понял, что правда не на его стороне.

Они орали друг на друга, пока не закончились силы, и успели выплеснуть всё, чем были недовольны, чего боялись, чего жаждали. А потом одновременно рухнули на кровать, прямо на покрывало, и долго, до самой темноты, лежали, наплевав на все дела. Когда мамина рука решительно скользнула в сторону отца и схватила его за запястье – требовательно, но нежно, он повернул лицо, посмотрел ей в глаза и ответил на рукопожатие. Притянул к себе и прошептал: «Давай уедем весной. Хочешь на море?»

Как только сошёл снег, родители продали живность, закрыли дом, пристроили Русю к деду Матвею, которому отец чинил забор и помогал рубить дрова, и сели на автобус. Сейчас они нежатся на берегу Чёрного моря, где-нибудь на крошечном галечном пляже, и смотрят на закат. Через месяц или раньше, когда тоска по лесу и горам станет нестерпимой, мама скажет: «Вань, пора возвращаться», и они снова отправятся в дорогу.

Но если они уехали, далеко ли, близко ли, то должны были оставить записку или какой-то знак. На всякий случай. Ведь я могла вернуться. И вернулась! Нужно ещё раз осмотреть дом. И заглянуть к деду Матвею, как только попаду в город.

Черемша не утолила голод, только раздразнила вкусовые рецепторы. Я огляделась в поисках ещё какой-нибудь пищи и поняла, что мне негде взять яиц на пироги – курятник пуст. А в муке, если она осталась в кладовке, наверняка завелись жуки. Продукты мы хранили в нескольких местах: самое необходимое – яйца, растительное масло, хлеб – в доме; молоко, сметану, творог, рыбу, мясо и овощи – в погребе; соленья на зиму – в крепком сарае, куда не могли пробраться медведь или рысь.

Я встала и направилась в сторону дома. Ноги едва держали меня в вертикальном положении, но я уже чувствовала, как откуда-то снизу, из самой земли, в тело вливается энергия, наполняет силой мышцы, разгоняет кровь.

Когда родители вернутся, я буду готова ко встрече.

Вода Речушки блестела на солнце алмазными искрами и пела лучше любого музыкального инструмента. Я улыбнулась, увидев знакомый валун на изгибе ручья – большой, чёрный, поросший изумрудным мхом у основания, а на вершине абсолютно плоский, как стол или гигантская сковорода. В детстве я часто ложилась на него животом, чтобы почувствовать, как жар с поверхности камня просачивается сквозь ткань платья, нагревает кожу и проникает в самую глубину тела. Я обмякала и смотрела вниз, на быстрое течение воды, разноцветные камушки, мелькающих рыбёшек.