Мама восстановила силы, но ничего не стала объяснять, хотя могла просто сказать: «Отец болен. Во всём, что он творит, виновата болезнь. Она сидит у него в голове и заставляет совершать то, чего он сам не хочет». Нет, мама решила, что это подорвёт его авторитет и разрушит основу нашей семьи – что бы ни случилось, отец прав, потому что он незыблем и вечен. Как бог.

А ещё, возможно, она боялась, что, осознав уязвимость отца, я потеряю чувство надёжности и безопасности. Но мама не знала, что на третий день её заточения я залезла на узкую лавочку, стоявшую у бани, дотянулась до маленького окошка и заглянула внутрь, надеясь разглядеть любимое лицо, убедиться, что с ней всё в порядке. Но я ничего там не увидела – только кромешную, неподвижную тьму. Я решила, что смотрю в глаза самой смерти и с тех пор ни одного дня не чувствовала себя в безопасности.

После этого случая жизнь потекла привычным образом: мы с мамой работали в доме и огороде, отец пропадал в лесу. Мы не вспоминали о школе, библиотеке или городе, но я решила: однажды уйду отсюда и начну новую жизнь. Потому что если мама выбрала отца и все эти годы оставалась с ним рядом, то я ничего не выбирала.

Я хотела сидеть за партой, ходить в магазины, пользоваться компьютером. Хотела иметь подруг, смотреть кино, влюбляться в парней. Полететь на самолёте, увидеть жаркие страны, искупаться в океане!

Часто перед сном я отворачивалась к стене, занавешенной старым ковром, и представляла, как положу в рюкзак самое ценное: книгу с рассказами Джека Лондона, от ветхости распадающуюся на страницы, компас, которым меня научил пользоваться отец, и булку испеченного мамой хлеба. Выскользну из дома рано утром, до рассвета, побегу по тропинке, утопающей в белёсом тумане, и исчезну навсегда. Тогда я не представляла, что в реальности всё будет так же и совершенно иначе.

Оказывается, быть чьей-то девушкой так сложно! Мозг разрывался от мыслей: как Егор отреагирует на тот или иной поступок, понравится ли ему моё новое платье и когда в конце концов он познакомит меня, если не с родителями, то хотя бы с друзьями?

Октябрь как будто сошёл с ума. Температура воздуха поднялась почти до пятнадцати градусов, небо завораживало ярко-синей глубиной, а солнце щекотало нос, заставляя счастливо щуриться и чихать. Мы с Егором собрались ехать на дачу к его друзьям – Свете и Илье. Закрывать сезон.

Моё желание должно было скоро исполниться, однако вместо радости я почувствовала ужас.

– Что такое дача? И какой сезон мы будем закрывать?

Я представила уединённую тенистую усадьбу генерала Епанчина3 в Павловске. Запах сирени. Стук фарфоровых чашек. Вкус вишнёвого варенья.

Егор по-отечески похлопал меня по плечу и начал объяснять:

– Дача – это домик на участке в шесть соток где-нибудь в… далеко от города. Обычно там выращивают картошку, помидоры и огурцы. Но нормальные люди засеивают газончик, ставят беседку, мангал, баньку и приезжают только отдыхать. Шашлычный сезон длится с мая по сентябрь, но в этом году погода просто фантастика – надо посидеть на свежем воздухе напоследок.

В назначенный день я выпросила у Инессы выходной, надела удобные ботинки и мягкий свитер, сунула в рюкзак ветровку и вышла из дома. С Егором мы встречались на железнодорожной станции, и мне предстояло освоить ещё один вид транспорта, популярный у горожан, – электричку.

Я отпрянула в сторону и едва не вскрикнула, когда серо-красная громадина из металла, обдав нас тёплым вонючим воздухом, со свистом затормозила на рельсах. Егор схватил меня за руку и потянул вперёд. На уровне моих глаз распахнулись двери, и стоящие на перроне люди начали быстро карабкаться вверх по крутым ступенькам. Я боялась, что двери вот-вот захлопнутся и раздавят меня. Ощутив впрыск адреналина в кровь, рванула вперёд и через несколько секунд оказалась внутри вагона. Мы сели на мягкий синий диванчик у окна, и Егор спросил:

– Ты как? Выглядишь напуганной.

– Есть немного. – Я выдавила улыбку. – Переживаю, что не понравлюсь твоим друзьям.

На самом деле я боялась только одного: жадного любопытства к моему прошлому. Как влиться в компанию, не позволяя никому лезть к себе в душу? Возможно ли это?

– Брось. Такая красавица не может кому-то не понравиться.

– Красавица? Ты серьёзно? – Я зарделась.

Егор чмокнул меня в нос, и страх рассеялся, но холодный камушек в груди не позволил окончательно расслабиться и насладиться поездкой.

После электрички мы долго шли по узким дорожкам. За высокими металлическими заборами невозможно было что-то разглядеть, но когда они сменялись деревянным штакетником, покрытым облупившейся краской, я могла увидеть домики из красного или серого кирпича, увитые засохшим вьюном, аккуратные прямоугольники чёрных грядок, брошенную на крыльце пластиковую лейку или металлический таз. Кое-где ещё теплилась жизнь: из труб шёл дымок, лаяла собака, пахло яблочным вареньем и мёдом. Но облепиха стояла почти без ягод – их собрали хозяева, а что не успели – склевали птицы.