— Воровские звезды, — пояснил Степаныч. — Такие штуки бьют дикие беспредельщики, отрицалы…

Двумя днями ранее

— А я тебе сразу говорил, что этот пацанчик гнилой! — Сява разошелся не на шутку. — Сердцем чуял, что кинет он нас!

У Рябого в голове мелькнула мысль, что не сердцем тот чуял, а кое-чем пониже, но он, конечно же, не озвучил эту хохму — Сява слыл беспредельщиком и за такие фразы, намекающие на его сексуальную ориентацию, мог запросто посадить на пиковину.

До сих пор мужик с дрожью внутри вспоминал, как они пробирались пермскими болотами и как пришла очередь консервы. Алеша-Хряк — туповатый и жирноватый паренек, которого они старательно откармливали пару месяцев до побега, так и не понял, почему его позвали с собой.

И когда Сява, подойдя сзади, одним движением перерезав ему глотку, наклонил, чтобы слилась кровь, в его глазах было только удивление и страх. Мол, за что вы меня?

Эх, Рябой мысленно облизнулся. Хороший был Хряк. Вкусный.

Ели они его целую неделю. И именно благодаря его мясу они, все четверо, вышли из тех проклятых лесов. Вышли, обойдя все кордоны и засады, так и не услышав лая собак за спиной.

Хороший у них был проводник. Надежный. Знающий все заимки и сторожки. Питьевые ключи и тайные тропы. Местный мужик по кличке Сусанин. Но, вопреки кликухе, довел их до нужного места — от границы Перми до Ебурга — да там и сгинул. Сява свидетелей не оставляет. Закопали они его под той березой, где у них был заготовлен схрон с одеждой. В ту же яму и закинули, да дерном присыпали.

Так их и осталось трое. Как и задумывалось в начале побега из той колонии строгого режима: Сява, Рябой и Казах. Который на самом деле был казахом.

А вот машины, что должна была ждать, скрытая от посторонних глаз глубоким оврагом, не было. Подвел их фраер. Фраер Лопата.

Поэтому до города добирались пешком, по лесу, параллельно гудящей сотнями моторов трассе.

Шли долго, аккуратно, стараясь не порвать новую одежду, не зацепить ее за острый сучок, не оставить клок на торчащей ветке. И всю эту дорогу Сява чуть слышно костерил незадачливого фраера Лопату. Он явный покойник. Беспредельщик убивал и за гораздо малые грехи, безжалостно всаживая финку под ребра. А тут… Ох, не жилец он.

Города никто не знал, денег не было — вся надёжа была именно на машину, поэтому встал вопрос, что делать и куда идти. По плану они должны были на тачке проскочить Екатеринбург, оттуда доехать до Челябинска, а там до границы Казахстана. И ищи их свищи в диких степях.

Но фраер их кинул и они оказались в полной заднице.

В итоге, перепачкавшись, кое-как дошли до окраины Ёбурга, очутившись в каких-то полузаброшенных производственных пампасах. Дальше соваться не стали. Нашли в развалинах завода скрытый от посторонних глаз подвал. Да там и залегли на ночь.

Утром Сява собирался сходить на разведку, в город. Была у него пара адресов блатхат. Но только он собрался выходить, как на выходе зашумело, и кто-то начал хрустеть стеклами на полу, исследуя помещение и что-то бубня под нос.

Сява достал финку, Рябой приготовил пистолет, Казах нашел камень. Они затаились в дальнем помещении, с тревогой ожидая, когда зайдут в их отсек.

Но пронесло. Человек, пройдя пол-подвала, развернулся назад. Зеки услышали удаляющиеся шаги и скрип закрываемой двери.

Через мгновение их схлестнула волна ужаса и дикой, непередаваемой боли. Неведомая сила начала корежить их тела, изменяя и трансформируя по своему, только ей ведомому замыслу.

Дмитрий

Мы еще не отошли от увиденного, как на нас вывалился следующий моб. Вернее мобы.

Крысы. Огромные, с крупную собаку, твари.

Длинный розовый, голый, без единой волосинки хвост, рыжая шерсть, отвратительные удлиненные морды с торчащими вперед клыками, красные, с мячик от пинг-понга глаза, скрюченные когти, что скребут по выщербленному бетонному полу.

Три видоизмененных чудовища вылезали из следующего проема. Они щурились от яркого света направленных на них фонариков и, принюхиваясь, активно шевелили носами.

Наконец, словно дождавшись какого-то таймера, пронзительно заверещав, крысюки кинулись на нас. Их глаза наливались кровью, пасти с острыми зубами, с которых падала слюна, жутко оскалились.

Сердце снова екнуло, но я старательно не включал спасительный режим. Мне нужно пройти это испытание без него. Ведь у Степаныча его нет. И ни у кого из моих учеников его не будет. Это привилегия Учителя. Потому что иногда он должен превращаться в судью. Сурового, беспристрастного судью, способного без эмоциональных привязанностей, покарать зарвавшегося ученика. А такие обязательно будут.