– Я очень бы готова была покаяться перед вами, если бы знала, в чем вы меня укоряете, - отнеслась она, не обращая внимания на мужа, исключительно к Егору Егорычу.

– Вас обвиняют в том, что перед тем, как ваш муж поехал ревизовать почтмейстеров, вы через почтальонов всем им объявили, что это едет их начальник, к которому они должны являться с приношениями!.. Что это такое?.. Назовите мне ваш поступок и научите меня, как мне именовать его?
– кричал Егор Егорыч.

– Да, пусть она сама наименует свои деянья и окажет, чего она достойна за них!
– кричал и Аггей Никитич.

Хорошо, что Миропа Дмитриевна была не из таких дам, чтобы ее можно было очень запугать, а потому, как ни дерзко отнеслись к ней этот крикун Егор Егорыч, а также и дурак супруг ее, она не потерялась окончательно и успела придумать довольно благовидное объяснение своей проделки.

– Теперь я понимаю!
– заговорила она, почти смеясь.
– Это точно, что я раз одному почтальону, хоть тут стояли и другие почтальоны, сказала, что Аггей Никитич - начальник всех почтмейстеров, и пускай они его примут с уважением!

– Но вы и этого не должны были делать!
– крикнул на нее Егор Егорыч. Женщины рождены не для того, чтобы распоряжаться в служебных делах мужа, а чтобы не огорчать мужей, возбуждать в них благородные чувства по общественной деятельности, утешать и успокоивать мужа в случае несправедливых невзгод!

– А разве я не делала того?
– сказала кротким голосом Миропа Дмитриевна.
– Не делала это я?.. Признайся!
– обратилась она уже к мужу, но тот, однако, ей на это ничего не ответил.

– Видит бог, - продолжала Миропа Дмитриевна, - я всего только раз и провинилась или, лучше, не сообразила хорошенько по своей торопливости!

– Вы вот поторопились и не сообразили, а муж ваш должен из-за этого оставить службу!

Тут уж Миропа Дмитриевна серьезно и сильно испугалась.

– Разве ты хочешь оставить службу?
– спросила она трепетным голосом.

– Непременно!
– отвечал Аггей Никитич.

– Но ты после этого с ума сошел!
– проговорила Миропа Дмитриевна, едва сдерживая себя.

– Это не сумасшествие, а тонкое чувство чести!
– подхватил за Аггея Никитича Егор Егорыч.
– Ему стыдно теперь встретиться со своими подчиненными, которые все-таки могут подозревать его!

– Но тогда нам будет нечем жить!.. Егор Егорыч, сжальтесь вы над нами!
– обратилась Миропа Дмитриевна уже со слезами на глазах к Егору Егорычу.

– Я ему найду другое место, - его исправником сделают!
– отвечал Марфин.

Миропа Дмитриевна еще более испугалась.

– Но это место, - осмелилась она заметить, - гораздо ниже того, которое Аггей Никитич теперь занимает.

– Не ваше дело разбирать, какие места выше или ниже!
– опять остановил ее резко Егор Егорыч.
– На всяком маленьком месте можно стоять высоко, служа честно и бескорыстно!

"Хорошо тебе, старому черту, рассуждать о бескорыстии, когда у тебя с лишком тысяча душ!" - подумала она, но вслух ничего не произнесла, а, напротив, до поры до времени постаралась как можно дальше спрятать в душе своей волновавшие ее чувствования.

Егор же Егорыч, в свою очередь, тоже опасаясь, чтобы не очень уж расстроить Миропу Дмитриевну, не стал более продолжать и, позвонив, приказал вошедшему Антипу Ильичу пригласить в гостиную Сусанну Николаевну, которая, придя и заметив, что Миропа Дмитриевна была какая-то растерянная, подсела к ней и начала расспрашивать, как той нравится после Москвы жизнь в губернском городе.

– Ах, очень, очень!
– отвечала Миропа Дмитриевна.
– Тем больше, что последнее время я чрезвычайно сошлась с тамошним обществом, и очень жаль будет мне, если нам куда-нибудь придется уехать.

Вслед за Сусанной Николаевной вскоре появились доктор и gnadige Frau, и устроилась партия в вист, в которой Миропа Дмитриевна тоже приняла участие. Играли она, Сверстовы и Сусанна Николаевна, которая до такой степени ошибалась в ходах, что все ее партнеры, несмотря на глубокое к ней уважение, беспрестанно выговаривали ей.

Егор Егорыч, сидевший близко к Аггею Никитичу, наклонился к нему и, показывая глазами на Миропу Дмитриевну, шепнул:

– Кажется, ничего, обошлось, слава богу, хорошо!

Аггей Никитич, бывший, как темная ночь, отрицательно мотнул головой.

– Маска, притворство!
– сказал он тихо.

– Во всяком случае, вы скажите ей, что я говорил не из зла на нее, а скорей из любви, и пусть бы она не сердилась.

– Этим ее не урезонишь, она сердита теперь на всех, а всего больше на меня!
– проговорил Аггей Никитич.