— Я журналист,— сказал он.

— О преступлениях будете писать,— сообщил повар.

— Не понимаю, что вы имеете в виду. Я за репортажем туда еду — напишу о боксерском поединке, он в эту субботу состоится…

— А кого с кем? — спросил повар.

— Каунт Пикетт, полутяж из Нью-Йорка.

— Раньше-то я очень этим делом увлекался,— сказал повар.— Деньги ставил, журналы про бокс покупал, а потом однажды взял и решил — хватит. Так что я не особо теперь в боксе ориентируюсь. Хотите чего-нибудь выпить? Нальем за наш счет.

Фейт уселся за стойкой и попросил стакан воды. Повар улыбнулся и заметил, что на его памяти все журналисты выпивали.

— Я тоже выпиваю,— отозвался Фейт,— но у меня сейчас что-то с желудком, плохо себя чувствую.

Подав ему стакан воды, повар спросил, с кем дерется Каунт Пикетт.

— Не помню имени,— ответил Фейт,— у меня где-то записано. Мне кажется, с каким-то мексиканцем.

— Странно,— удивился повар.— У мексиканцев нет нормальных полутяжей. Раз в двадцать лет появляется тяжеловес, но быстро либо с ума сходит, либо под пулю попадает. А полутяжей нет.

— Может, я ошибся. Может, это не мексиканец,— признался Фейт.

— Видимо, кубинец или колумбиец,— сказал повар,— хотя у колумбийцев с полутяжами тоже туго.

Фейт выпил воду, встал и с наслаждением потянулся. Пора в дорогу, но как же хорошо в этом ресторанчике…

— Сколько часов отсюда до Санта-Тереса? — спросил он.

— Так сразу и не скажешь,— ответил повар.— Иногда на границе много грузовиков скапливается — так можно целых полчаса отстоять. Ну, скажем… отсюда до Санта-Тереса — три часа. И полчаса или сорок пять минут на границе. Округлим для ровного счета — четыре часа выходит.

— Отсюда до Санта-Тереса езды-то полтора часа, не больше,— сказала официантка.

Повар посмотрел на нее и заметил, что все зависит от машины и от того, как ориентируется на месте водитель.

— Вы когда-нибудь ездили по пустыне?

— Нет,— покачал головой Фейт.

— Так вот это непросто. Кажется, что просто. Кажется, что дело плевое, а на самом деле — совсем непросто.

— Тут ты прав,— согласилась официантка,— в особенности ночью, мне самой страшно по ночам ездить.

— Раз ошибешься, не туда свернешь — и вот тебе крюк в пятьдесят километров,— сказал повар.

— Тогда я, пожалуй, поеду — пока не стемнело окончательно,— решил Фейт.

— А какая разница,— сказал повар.— Все равно стемнеет через пять минут. В пустыне сумерки долго тянутся, а потом — бац! — и все, полная темнота. Словно бы кто-то взял и свет выключил,— добавил повар.

Фейт попросил еще стакан воды и пошел к окну. Повар за спиной спросил: может, чего поедите на дорожку? Но Фейт не ответил. Пустыня таяла.

Он вел уже два часа по темным шоссе, с включенным радио — на радиостанции Финикса играл джаз. Он проезжал мимо домов и ресторанов и садиков с белыми цветами и криво запаркованных машин, но нигде не горел свет, словно бы все здешние обитатели вымерли за ночь, и в воздухе до сих пор чувствовался запах крови. Фейт различил четко очерченные луной силуэты холмов, силуэты низко висящих туч, которые не двигались или в какой-то момент пускались в бег к западу, словно бы их несло неожиданно налетевшим ветром, ветром капризным, гонящим пыль перед фарами машины или тенями, что эти фары отбрасывали, ветром, одевающим тени в фантазийные человеческие одежды, словно облака пыли были нищими или призраками, что скакали рядом с дорогой.

Дважды Фейт заблудился. В первый раз ему до смерти хотелось развернуться — к ресторану или Тусону. Во второй раз он выехал на городок под названием Патагония, где мальчик на заправке показал ему, как проще всего проехать к Санта-Тереса. Выехав из Патагонии, Фейт увидел лошадь. Попав в свет фар, та подняла голову и посмотрела на него. Он остановил машину и стал ждать. Кобыла была вороно`й, и через некоторое время двинулась с места и исчезла в темноте. Еще он проехал плато — во всяком случае, так ему показалось. Оно было огромным: совершенно гладкое сверху, а основание — не менее пяти километров в длину. Рядом с шоссе появился овраг. Фейт вышел из машины, оставив фары включенными, и долго мочился, вдыхая свежий ночной воздух. Затем дорога спустилась в долину, которая поначалу показалась ему гигантской. В дальнем конце что-то светилось. Но это чем угодно могло оказаться. Может, медленно едущая вереница грузовиков, свет над каким-то городком… Или это было просто желание выбраться из темноты — уж больно та напоминала ему о детстве и времени, когда он был подростком. А ведь некогда, как раз где-то между концом одного и началом другого, ему приснился этот пейзаж — не такой темный, и без пустыни, но все равно очень знакомый. Они ехали в автобусе — он, мать и материна сестра,— ехали недолго, держа путь из Нью-Йорка в какой-то ближний городишко. Фейт сидел у окна, но пейзаж не менялся — здания и автострады, а потом поля. И тут, а может чуть раньше, опустились сумерки, и он смотрел на деревья, на маленький, на глазах вырастающий лес. Еще ему показалось, что он увидел человека — тот шел по опушке леса. И шел быстро — видно, не хотел, чтобы темнота застала его в дороге. И Фейт задумался: интересно, а кто этот человек? Понятно, что это человек, а не тень, ведь на нем рубашка и руки при ходьбе двигаются. И таким одиноким показался этот дядька Фейту, что тот решил больше не смотреть на него и обнял маму. Но ничего не вышло: он смотрел и смотрел, пока автобус не оставил позади лес и снова мимо поплыли здания, фабрики, складские навесы, утыкавшие обочину шоссе.

Но чувство одиночества, навалившееся на него в этой темной долине, было гораздо сильнее. Фейт живо представил: вот он сам идет быстрым шагом по обочине. Его пробила дрожь. Потом ему припомнилась ваза, в которой покоился пепел матери, и чашка кофе, которую он взял и не вернул соседке — теперь тот навсегда останется холодным, а материны фильмы никто никогда не посмотрит. А не остановить ли машину и так дождаться рассвета? Однако инстинкты подсказывали: ему, негру, вот так уснуть в прокатной машине у обочины — не слишком благоразумно для Аризоны. Он переключился на другую радиостанцию. Чей-то голос рассказывал по-испански историю жизни певца Гомеса Паласьо, который вернулся в родной город в штате Дуранго, только чтобы покончить там жизнь самоубийством. Потом Фейт услышал другой голос — женщина пела ранчерас. Едучи по долине, он некоторое время слушал ее. Потом попытался снова поймать джазовую радиостанцию Финикса, но не преуспел.

С американской стороны границы обнаружился городок Адобе [20]. Раньше тут действительно работала фабрика по производству самана, а сейчас лепились друг к дружке домишки, вдоль длинной главной улицы выстроились магазинчики домашней техники. Улица заканчивалась, и начинались хорошо освещенные пустыри, за которыми стоял американский пункт таможенного контроля.

Пограничник велел показать паспорт, и Фейт отдал ему документ. Вместе с паспортом вручил ему свою карточку журналистской аккредитации. Пограничник спросил, не о преступлениях ли он хочет написать.