— Мне нужно в туалет,— сказал Фейт.

— Господи ты боже,— отозвался Симен.

Гостиная оказалась маленькой и скромной, повсюду валялись в беспорядке книги, а стены были сплошь обклеены афишами и маленькими фотографиями; фоточки также стояли на полках, на столе и на телевизоре.

— Вторая дверь,— подсказал Симен.

Фейт вошел в туалет, и его вытошнило.

Проснувшись, он увидел Симена, тот писал шариковой ручкой. Рядом с ним лежали четыре толстые книги и несколько папок, забитых бумагами. Симен писал в очках. Фейт заметил, что из четырех книг три были словарями, а четвертая — толстенной томиной, озаглавленной «Краткая французская энциклопедия», о которой он слыхом не слыхивал ни в университете, ни вообще в своей жизни. В окно светило солнце. Фейт сбросил с себя одеяло и сел — оказалось, он спал на диване. Потом спросил Симена, что случилось. Старик посмотрел на него поверх очков и предложил ему кофе. В Симене было как минимум метр восемьдесят росту, но ходил он ссутулившись и оттого казался меньше, чем на самом деле. Он зарабатывал на жизнь, читая лекции, по большей части скверно оплачиваемые — обычно его нанимали школьные учреждения, которые работали в гетто, и время от времени — небольшие прогрессивные университеты с весьма скромным бюджетом. Несколько лет назад опубликовал книгу под названием «Свиные ребрышки от Барри Симена», в которой собрал все известные ему рецепты приготовления свиных ребрышек — в основном жареных или печенных на углях, с добавлением интересных и экстравагантных фактов касательно того, где он узнал рецепт или кто ему этот рецепт передал. Лучшей частью книги была история про свиные ребрышки с картофельным или яблочным пюре, которые Барри приготовил в тюрьме, про то, как он добывал продукты, как готовил в месте, где ему не разрешали, в числе многих других вещей, готовить. Книга не стала бестселлером, но с тех пор имя Симена оказалось на слуху и его приглашали в некоторые утренние телевизионные программы, где он в прямом эфире готовил блюдо по своему знаменитому рецепту. А теперь его снова забыли, но он продолжил читать лекции и путешествовать по всей стране, зачастую в обмен на билеты туда и обратно и триста долларов.

Рядом со столом, за которым Симен работал и за который они оба уселись пить кофе, висел черно-белый плакат: с него смотрели двое молодых людей в черных пиджаках, черных беретах и в черных солнечных очках. Фейта передернуло — но не из-за плаката, а из-за того, что ему по-прежнему было худо; отпив первый глоточек кофе, он спросил, нет ли среди этих парнишек Симена. Есть, кивнул тот. Фейт спросил, который из двух. Симен улыбнулся. У него не было ни одного зуба.

— Трудно в это поверить, правда?

— Не знаю, я очень плохо себя чувствую, в нормальном состоянии я бы угадал,— сказал Фейт.

— Я справа, тот, который поменьше ростом.

— А кто второй?

— А ты точно не знаешь?

Фейт некоторое время разглядывал плакат, а потом сказал:

— Это Мариус Ньювелл.

— Точно,— кивнул Симен.

Симен надел пиджак. Потом пошел в комнату, и, когда вернулся, на голове его красовалась темно-зеленая шляпа с узкими полями. Из стоявшего в полутемной ванной стакана он вытащил вставную челюсть и аккуратно ее надел. Фейт наблюдал за всем этим из гостиной. Симен прополоскал зубы какой-то красной жидкостью, сплюнул в раковину, снова прополоскал рот и сказал, что готов.

Они сели в арендованную Фейтом машину и поехали в парк Ребекки Холмс, что находился примерно в двадцати кварталах. У них еще оставалось время, поэтому они встали неподалеку и стали беседовать, разминая затекшие ноги. Парк Ребекки Холмс был весьма обширен и находился в самом центре города. Его опоясывала полуразвалившаяся ограда, а еще там имелась детская площадка под названием «Мемориальный храм А. Хоффмана» — вот только ни один ребенок на ней не играл. На самом деле площадка была абсолютно пуста, если не считать, конечно, крыс, которые при виде людей бросились прочь. Рядом с дубовой рощей стояла пергола смутно восточного вида — ни дать ни взять русская православная церковь в миниатюре. С другой стороны перголы играл рэп.

— Терпеть не могу это дерьмо,— сказал Симен,— ты это в статье обязательно пропиши.

— А почему? — спросил Фейт.

Они дошли до перголы и увидели там пересохший пруд. В высохшей грязи остались отпечатки кроссовок «Найк». Фейт вспомнил про динозавров, и ему опять поплохело. Они обошли перголу. С другой стороны, рядом с кустами, увидели магнитофон — из него-то и доносилась музыка. Вокруг не было ни души. Симен сказал, что ему не нравится рэп, потому что единственный выход, им предлагаемый,— самоубийство. Причем самоубийство без всякого смысла. Да понятно, понятно, сказал Барри. Очень трудно представить себе осмысленное самоубийство. Такого не бывает. Однако я сам видел или находился поблизости в двух случаях осмысленного самоубийства. Ну, я так думаю, во всяком случае. Хотя вполне возможно, что ошибаюсь.

— А каким образом рэп призывает к самоубийству? — поинтересовался Фейт.

Симен ему не ответил, а повел по тропинке между деревьев, по которой они вышли на луг. На тротуаре три девочки прыгали через веревочку. Еще они пели, и песенка оказалась невероятно любопытной. В ней пелось о женщине, которой ампутировали ноги, руки и язык. Еще там что-то было про чикагские водостоки и начальника над этими самыми канализационными делами, государственного чиновника по имени Себастьян д`Онофрио, а далее следовал куплет, в котором повторялись слова «Чи-чи-чи-чикаго». Еще там было про влияние луны. Потом у женщины выросли ноги из дерева и руки из проволоки и язык, сплетенный из трав. Место было незнакомое, и Фейт спросил, где стоит машина,— оказалось, что с другой стороны парка Ребекки Холмс. Они пересекли улицу, обсуждая спорт. Прошли метров сто и вошли в церковь.

Там, с кафедры, Симен рассказал о своей жизни. Представил его преподобный Рональд К. Фостер — правда, чувствовалось, что Симен заходит сюда не в первый раз. Разговор пойдет о пяти темах, сказал Симен, ни больше ни меньше. Первая тема — ОПАСНОСТЬ. Вторая — ДЕНЬГИ. Третья — ЕДА. Четвертая — ЗВЕЗДЫ. Последняя и пятая — ПОЛЬЗА. Люди заулыбались и некоторые одобрительно покивали, словно бы говоря докладчику — мы согласны, и вообще у нас нет планов лучше, чем тебя послушать. В углу Фейт увидел пятерых ребят не старше двадцати, в черных пиджаках, черных беретах и черных солнечных очках; они смотрели на Симена с туповатым выражением лица, и было совершенно непонятно, собираются они поаплодировать или оскорбить старика. Тот, ссутулившись, ходил туда-сюда по амвону, словно бы вдруг забыл свою речь. Тут по указанию пастора хор затянул госпел. В нем говорилось о Моисее и египетском рабстве еврейского народа. Пастор аккомпанировал хору на пианино. И тут Симен вернулся на свое место и поднял руку (глаза же у него были закрыты) — и через несколько секунд хор замолк и в церкви воцарилась тишина.

ОПАСНОСТЬ. Вопреки ожиданиям паствы (или большей ее части) Симен заговорил о своем детстве в Калифорнии. Людям, не бывавшим там, он сказал, что Калифорния — это что-то очень похожее на волшебный остров. Как есть волшебный остров. Такой же, как в кино, только лучше. Люди живут в одноэтажных домах, а не в многоквартирных высотках, сказал он, и тут же принялся рассуждать и сравнивать одноэтажные (максимум двухэтажные) дома и здания в четыре или пять этажей, в которых лифт то сломан, то не работает. Единственное преимущество зданий — это расстояния. Район высокоэтажной застройки сокращает расстояния. Все находится ближе. Можно пешком дойти до супермаркета, можно пешком дойти до ближайшего бара (тут он подмигнул преподобному Фостеру), и даже до твоей церкви рукой подать, и до музея тоже. То есть не нужна машина. Ее даже иметь необязательно. И тут он принялся рассуждать о статистике дорожных происшествий с летальными последствиями в округе Детройт и округе Лос-Анджелес. «А еще примите во внимание, что машины производятся в Детройте, а не в Лос-Анджелесе!» Он поднял палец, порылся в кармане пиджака и вытащил ингалятор, какими пользуются астматики. Все молча ждали. Он дважды пшикнул из ингалятора, и звук этот проник в каждый уголок церкви. Извините, сказал Симен. А потом рассказал, что выучился водить машину в тринадцать. Сейчас-то я не вожу, но в тринадцать лет научился и этим отнюдь не горжусь. В этот момент он посмотрел в зал, уперев взгляд в его приблизительный центр, и сказал, что был одним из основателей партии Черных Пантер. Точнее, сказал, Мариус Ньювелл и я. С этого момента речь его легонько развернулась и поменяла направление. Словно бы двери церкви распахнулись, писал Фейт у себя в блокноте, и вошел призрак Ньювелла. Но тут же Симен, желая, видно, смягчить обстановку, заговорил не о Ньювелле, а об его матери, Энн Джордан Ньювелл, и припомнил, какая она была статная, как не покладая рук работала на фабрике поливальных установок, восхвалил ее религиозность (она каждое воскресенье ходила в церковь), ее трудолюбие (дома у нее было чисто как в операционной), какая она была милая, как всегда всем улыбалась, какая была ответственная и как всем ­давала мудрые и хорошие советы, нисколько не навязывая своего мнения. Нет ничего выше матери, пришел к выводу Симен. «А я основал, вместе с Мариусом, Черных Пантер. Мы брались за любую работу и закупали ружья и пистолеты, чтобы народ мог защитить себя. Но мать — она превыше черной революции. В этом уж будьте уверены. В своей длинной жизни мне приходилось часто рисковать, и я повидал всякое. Приходилось бывать в Алжире и в Китае, и в некоторых тюрьмах здесь в Америке. Но ничего нет дороже матери. Это я вам скажу здесь, это я скажу в любом другом месте и в любое другое время»,— произнес Симен грубым охрипшим голосом. Потом опять извинился, развернулся лицом к алтарю, а потом снова повернулся лицом к публике. Как вы знаете, Мариуса Ньювелла убили. Убил его такой же негр, как мы с вами, и случилось это ночью в Санта-Крус, Калифорния. Я ведь ему говорил. Мариус, не возвращайся ты в эту Калифорнию, там полно полицейских, которые знают нас как облупленных. Но он не послушался. Ему нравилась Калифорния. Ему нравилось по воскресеньям уходить к прибрежным скалам и вдыхать запах Тихого океана. Когда мы оба сидели по тюрьмам, я временами получал от него открытки, он там писал, что ему снилось, как он дышит морским воздухом. И это странно, нечасто я знавал негров, которым так нравилось море. Точнее, никогда я с такими не встречался, особенно в Калифорнии. Но я понимаю, что хотел сказать Мариус, понимаю, что это значит. На самом деле есть у меня одна теория всего этого, в смысле того, почему нам, неграм, не нравится море. Оно нам, по правде говоря, нравится. Просто не так сильно, как другим людям. Но речь сейчас не об этом. Мариус сказал мне, что в Калифорнии сейчас многое поменялось. Сейчас, к примеру, стало больше черных полицейских. Это правда. Это поменялось. Но есть и другое, что осталось прежним. Хотя есть и перемены, и это надо признать. И Мариус признавал и знал, что в этом есть частично и наша заслуга. Мы, Черные Пантеры, способствовали изменениям. Мы принесли в общую кучу свою песчинку — или даже опрокинули туда самосвал. Мы способствовали изменениям. Также им способствовали мать Мариуса и другие черные матери, что по ночам, вместо сна, плакали и представляли себе, как разверзаются врата ада. Так что Мариус решил вернуться в Калифорнию и прожить там оставшиеся годы, прожить спокойно, никому не вредя, и, может, создать семью и растить детей. Он всегда говорил, что старшего сына назовет Франк — в честь товарища, который умер в тюрьме Соледад. На самом деле ему понадобилось бы минимум тридцать сыновей, чтобы почтить память каждого из покойных друзей. Или десять — и каждому дать по три имени. Или пять, и каждого назвать шестью именами. Но правда в том, что сыновей он завести не успел, так как однажды ночью, когда он шел по улице в Санта-Крус, его убил черный. Говорят, из-за денег. Говорят, Мариус был должен денег и за это его убили, но мне что-то не верится. Думаю, кто-то хорошо заплатил за его убийство. Мариус в то время боролся с распространением наркотиков в их районах, и кому-то это не пришлось по нраву. Такое возможно. Я еще сидел и не знаю в точности, что произошло. У меня есть версии, слишком много версий. Я знаю только, что Мариус умер в Санта-Крус, где он не жил, куда приехал лишь на несколько дней, и навряд ли убийца был оттуда родом. То есть убийца — он выследил Мариуса. И есть только одна причина, почему Мариус приехал в Санта-Крус,— море. Мариус приехал свидеться с Тихим океаном, вдохнуть его запах. А убийца поехал в Санта-Крус, вынюхивая Мариуса. И случилось то, о чем все знают. Иногда я представляю себе Мариуса. Чаще, чем мне в глубине души хочется. И вижу его на пляже в Калифорнии. На каком-нибудь из Биг-Сур, к примеру, или на пляже Монтерея, к северу от Фишерменc Уорф, если ехать по хайвею номер 1. Он стоит, облокотившись руками о подоконник, спиной к нам. На улице зима, туристов почитай что и нету. А мы, Черные Пантеры, мы молоды, никого старше двадцати пяти нет. Мы все вооружены (хотя оружие оставили в машине), и лица у нас сугубо недовольные. Море ревет. Тогда я подхожу к Мариусу и говорю: пошли отсюда, прямо сейчас пошли. И в этот момент Мариус оборачивается и смотрит на меня. Он улыбается. Улыбается своим мыслям. И показывает на море — не получается у него словами описать то, что с ним происходит. И тогда я пугаюсь, хотя рядом со мной брат, и думаю: море опасно.