Ранчо, где устроился Меролино Фернандес, выглядело так: три низких вытянутых дома вокруг двора из пересохшей и твердой земли, утрамбованной до состояния цемента; в середине установили не слишком устойчивый ринг. Когда они подъехали, ринг был пуст, а на дворе обнаружился лишь один человек — тот спал в плетеном кресле и проснулся от рокота двигателей. У чувака лицо испещряли шрамы, а сам он был просто огромным и мясистым. Мексиканские журналисты его знали и принялись с ним болтать. Звали его Виктор Гарсия, и на правом плече его красовалась татуировка, вызвавшая любопытство Фейта: на ней был изображен со спины обнаженный человек, преклонивший колени в атриуме церкви. Вокруг него летало в темноте по меньшей мере с десяток ангелов с отчетливо женскими формами — как бабочки, привлеченные светом молитвы кающегося грешника. Все вокруг было погружено во тьму и ничего, кроме размытых форм, не просматривалось. Татуировка вышла неплохая, но почему-то казалось, ее набили в тюрьме, и мастеру хватило опыта, но не хватило элементарных инструментов и чернил; и еще сюжет странно бередил душу. Фейт спросил у журналистов, кто это, и ему ответили, что это один из спарринг-партнеров Меролино. Потом к ним вышла женщина с прохладительными напитками и холодным пивом — наверняка наблюдала за гостями из окна.

А еще чуть позже появился менеджер мексиканского боксера — весь в белом: в белой рубашке и в белом же свитере. Он спросил, предпочитают ли они взять интервью у Меролино до или после тренировки. Как скажете, Лопес, сказал один из журналистов. Вам что-нибудь из еды принесли? — спросил менеджер, пока они рассаживались вокруг пива и лимонадов. Журналисты покачали головами: нет, мол, и менеджер, не вставая с места, отправил Гарсию на кухню за каким-нибудь аперитивом. Гарсия еще не вернулся, когда они увидели Меролино — тот возвращался по теряющейся в пустыне тропке, а за ним шел черный чувак в спортивном костюме; он пытался говорить по-испански, но вылетали у него изо рта сплошные ругательства. Во дворе ранчо они ни с кем не поздоровались и прошли прямо к водоему из цемента — там принялись умываться и обливаться, усердно поднимая ведро за ведром воды. И только тогда, не вытершись и не надевая футболок, они подошли поздороваться.

Негр был из Оушенсайда, Калифорния,— во всяком случае, там он родился, а потом рос в Лос-Анджелесе. Звали его Омар Абдул. Работал он спарринг-партнером Меролино и сказал Фейту, что, пожалуй, еще немножко поживет в Мексике.

— Что будешь делать после боя? — спросил Фейт.

— Выживать,— пожал плечами Омар.— Все мы только это и делаем, нет?

— А деньги откуда возьмешь?

— Да откуда угодно. Это ж дешевая страна.

Каждые несколько минут, иногда ни к селу ни к городу, Омар улыбался. Улыбка у него была красивая, а узенькая бородка и щегольски подстриженные усики только подчеркивали это. Но, опять же, каждые несколько минут он корчил злобные гримасы, и тогда бородка и усики приобретали устрашающий вид, выказывая совершеннейшее, но грозное безразличие. Когда Фейт спросил, боксер ли он и выступал ли где-нибудь с боями, тот ответил: мол, да, «приходилось драться», но до дальнейших объяснений не снизошел. Еще Фейт спросил, есть ли, по его мнению, у Меролино Фернандеса шанс победить, и тот ответил, что этого не узнаешь, пока не прозвучит сигнал к окончанию боя.

Пока боксеры одевались, Фейт принялся бродить по земляному двору и разглядывать окрестности.

— На что смотришь? — услышал он вопрос Омара Абдула.

— На пейзаж,— ответил он.— Грустный он какой-то.

Абдул, приставив ладонь ко лбу, оглядел окрестности и потом заметил:

— Ну так мы ж за городом. В это время дня здесь всегда так. Злоебучий пейзаж, только для баб и годится.

— Темнеет,— отозвался Фейт.

— Для тренировки еще достаточно света.

— А что вы делаете по вечерам, когда тренировки заканчиваются?

— Все мы? — уточнил Омар Абдул.

— Да, вся команда, или как вы там себя называете.

— Едим, смотрим телевизор, потом сеньор Лопес отправляется спать, Меролино тоже идет спать, а мы тогда можем тоже пойти спать, или смотреть телик дальше, или пойти погулять по городу — ну ты меня понял,— сказал он с улыбкой, за которой могло скрываться все что угодно.

— Сколько тебе лет? — вдруг спросил Фейт.

— Двадцать два,— ответил Омар Абдул.

Когда Меролино поднялся на ринг, солнце уже почти скрылось на западе и менеджер зажег фонари, запитанные от отдельного (не того, что поставлял электричество в дом) генератора. В углу ринга, опустив голову, неподвижно стоял Гарсия. Он разделся, и на нем теперь болтались черные боксерские трусы до колена. Казалось, он спит. Только когда фонари зажглись, он поднял голову и на несколько секунд задержал взгляд на Лопесе, словно бы ожидая сигнала к действию. Один из журналистов, который все улыбался и улыбался, позвонил в колокол, спарринг-партнер поднял руки и двинулся к центру четырехугольника. Меролино в защитном шлеме кружил вокруг Гарсии, который только время от времени бил левой, стараясь нанести хоть один удар по корпусу. Фейт поинтересовался у одного из журналистов: мол, а что, разве спаррингу не положено выступать в защитном шлеме?

— Положено, а как же,— ответил журналист.

— А почему же он не в шлеме? — удивился Фейт.

— Так его сколько ни бей, хуже не будет. Ты меня понимаешь, да? Он не чувствует ударов. Двинутый на всю голову, понимаешь?

В третьем раунде Гарсия покинул ринг, поднялся Омар Абдул. Парень был гол от пояса и выше, но треники не снял. Двигался он гораздо быстрее своего мексиканского коллеги и без проблем вывертывался всякий раз, когда Меролино пытался зажать его в углу — впрочем, было очевидно: боксер и его спарринг не хотят драться всерьез. Время от времени, не переставая двигаться, они что-то говорили и смеялись.

— Ты что, в Коста-Рике? — спросил его Омар Абдул.— У тебя глаза на жопе, да?

Фейт спросил журналиста, что говорит спарринг-партнер.

— Да ничего особенного,— ответил тот.— Этот сучий сын только ругательства наши выучил…

Три атаки — и менеджер прервал бой и исчез внутри дома вместе с Меролино.

— Их там массажист ждет,— пояснил мексиканский журналист.

— А кто у нас массажист? — спросил Фейт.

— Мы его не видели, он никогда не выходит во двор, он слепой, понимаешь? Слепой от рождения, и целыми днями то на кухне ошивается и ест, то в туалете срет, то в своей комнате на полу валяется и книжки на своем языке для слепых читает, как его там, эй, как он называется?

— Алфавит Брайля,— подсказал другой журналист.

Фейт представил себе, как массажист лежит в совершенно темной комнате и читает — и ему тут же стало как-то не по себе. Наверное, так и выглядит счастье… Над водоемом Гарсия выливал Омару Абдулу ведро воды на спину. Калифорниец подмигнул Фейту и спросил:

— Ну как вам?

— Неплохо,— сказал Фейт любезности ради.— Но мне кажется, Пикетт будет подготовлен гораздо лучше.

— Пикетт? Да он сраный пидор.

— Ты его знаешь?