— Нажмите кнопку, она там у каждого соуса своя,— сказала девушка на английском.

Фейт налил кетчупа, горчицы и чего-то вроде гуакамоле на один хот-дог и тут же съел его.

— Вкусно,— сказал он.

— Я очень рада.

Затем поступил точно так же со вторым хот-догом и подошел к кассе за сдачей. Взяв несколько монет, вернулся к девушке и отдал ей чаевые.

— Благодарю, сеньорита,— поблагодарил он ее по-испански.

Затем вышел с банкой пива и хот-догом на шоссе. Он стоял и ждал, когда проедут три грузовика (те ехали из Санта-Тереса в Аризону), и тут же припомнил, что сказал женщине на кассе. Я американец. А почему не афроамериканец? Потому что он здесь не дома? Но могу ли я считать себя иностранцем в месте, откуда можно взять и пойти и через некоторое время дойти до моей страны? Что же это значит? Что в одном месте я американец, в другом — афроамериканец, а еще где-нибудь, логично предположить, что и вовсе никто?

Проснувшись, Фейт позвонил начальнику спортивного отдела и сообщил, что Пикетта в Санта-Тереса нет.

— Это в порядке вещей,— ответило начальство,— возможно, он где-нибудь на ранчо в окрестностях Лас-Вегаса.

— И как мне, черт побери, взять у него интервью? — спросил Фейт.— Ты хочешь, чтобы я в Лас-Вегас поехал?

— Не надо ни у кого интервью брать, нам просто нужен репортаж о ходе боя, ну ты понимаешь: атмосфера, воздух, которым дышат на ринге, в хорошей ли форме Пикетт, впечатление, которое он производит на ебучих мексиканцев.

— Преамбула боя,— сказал Фейт.

— Пре чего? — удивился начальник.

— Ебучая атмосфера,— сообщил Фейт.

— Проще говоря,— сказало начальство,— рассказываешь так, словно в баре сидишь, а вокруг тебя приятели, которые ловят каждое твое слово.

— Понял,— сказал Фейт.— Пришлю послезавтра.

— Если ты чего вдруг не поймешь — не волнуйся, мы тут отредактируем в лучшем виде, словно ты всю жизнь на ринге провел.

— Согласен, все понял,— ответил Фейт.

Выбравшись на крыльцо своего номера, он увидел трех светловолосых, практически белых, как альбиносы, детишек: они играли белым мячом, красным кувшином и пластиковыми красными палками. Старшему было, похоже, пять, а младшему — три. Но место-то небезопасное для детских игр. Дети могли случайно попытаться перейти дорогу, и их мог задавить грузовик. Фейт посмотрел по сторонам: на деревянной скамье в тени сидела очень светловолосая женщина в черных очках и следила за детьми. Он помахал ей. Женщина некоторое время смотрела на него, а потом как-то странно повела подбородком: мол, извини, не могу отвлечься, за детьми смотрю.

Фейт спустился по лесенке и сел в машину. Внутри было невозможно жарко, он открыл сразу два окна. И тут же провалился в воспоминания о матери, как она за ним в детстве присматривала. Когда он завел машину, один из альбиносов вдруг вскочил и уставился на нее. Фейт улыбнулся и помахал ему. Мальчик выронил мяч и застыл по стойке смирно — ни дать ни взять солдат. Съезжая на шоссе, Фейт заметил, как малец приложил правую руку к кепке и так стоял, пока машина не исчезла в южном направлении.

За рулем Фейт снова задумался о матери. Увидел, как она ходит, увидел ее со спины, увидел ее затылок, когда она сидела и смотрела телевизор, услышал ее смех, увидел, как она перемывает посуду в мойке. А вот лицо у нее тем не менее всегда пребывало в тени, словно она уже умерла или словно хотела сказать, жестами, не словами, что лицо совсем не самое важное в этой жизни и той, что нас ждет. В «Соноре Резорт» он не увидел ни одного журналиста и спросил администратора, как добраться до Арены. Доехав туда, заметил легкий переполох. Фейт спросил у чистильщика обуви, усевшегося в одном из коридоров, что происходит, и тот ответил, что приехал американский боксер.

Каунта Пикетта он застал уже на ринге: тот красовался в костюме с галстуком и широко, уверенно улыбался. Фотографы щелкали фотоаппаратами, журналисты вокруг ринга окликали его по имени и засыпали вопросами. Как считаете, когда вы будете бороться за звание чемпиона? А правда, что вас боится Джесси Брентвуд? Сколько вам заплатили за приезд в Санта-Тереса? А правда, что вы тайно женились в Лас-Вегасе? Агент Пикетта стоял рядом. Этот толстый и низенький дядька в основном и отвечал на всё. Мексиканские журналисты обращались к нему по-испански и называли его по фамилии — Соль, сеньор Соль, и сеньор Соль отвечал им по-испански и время от времени обращался по фамилии к мексиканским журналистам. Американский журналист, здоровенный тип с квадратным лицом, спросил: насколько это политически корректно — привезти Пикетта в Санта-Тереса?

— А что вы подразумеваете под «политически корректным»? — спросил агент.

Журналист хотел ответить, но агент опередил его:

— Бокс — это спорт, а спорт, как и искусство, далеко отстоит от политики. Давайте не будем мешать спорт с политикой, Ральф.

— Если я правильно вас понял,— сказал вышепоименованный Ральф,— вы не побоялись привезти Каунта Пикетта в Санта-Тереса.

— Каунт Пикетт не боится никого,— сказал агент.

— Не родился еще человек, который мог бы меня победить,— произнес Каунт Пикетт.

— Хорошо, Каунт — настоящий мужчина, это понятно. Но я тогда переформулирую вопрос: у вас женщины в команде есть? — спросил Ральф.

Один из мексиканских журналистов в другом конце зала поднялся и послал его к такой-то матери. Другой, рядом с Фейтом, крикнул: не смей оскорблять мексиканцев, а то получишь ногой в морду.

— Заткни пасть, козлина, а то в рожу дам!

Ральф, казалось, не слышал оскорблений и продолжал стоять со спокойным видом, ожидая ответа агента. Несколько американских журналистов, собравшихся в углу ринга, там, где стояли фотографы, вопросительно смотрели на агента. Тот покашлял и потом ответил:

— С нами, Ральф, женщины не приехали, вы же в курсе, что мы никогда не ездим с женщинами.

— И даже сеньоры Альверсон с вами нет?

Тут агент рассмеялся, его примеру последовали некоторые журналисты.

— Вы же прекрасно знаете, что моей жене не нравится бокс, Ральф.

— О чем, черт побери, вы там говорили? — спросил Фейт Чучо Флореса за завтраком в баре рядом с «Арена-дель-Норте».

— Об убийствах женщин,— неохотно ответил тот.— Они, понимаешь ли, цветут и пахнут. Для журналистов. Время от времени они цветут и попадают в новости — и журналисты снова о них пишут. Люди снова о них заговаривают, сюжет растет как снежный ком, пока не выходит солнце и сраный ком не тает. Тогда все про это забывают и возвращаются к работе.