— Вот только не говори это никому,— сообщила девушка,— я ведь и в армию не верю.

— А во что веришь?

— Мало во что,— после задумчивого молчания проронила девушка. — А временами я даже забываю, во что верю. Их мало, очень мало, а вещей, в которые я не верю, много, очень много, и они даже прячут за собой то, во что я точно верю. Вот сейчас, к примеру, я ни одной не могу вспомнить.

— В любовь веришь?

— Ну, честно говоря, нет,— ответила девушка.

— А в честность?

— Да ну, даже меньше, чем в любовь.

— Веришь ли ты в закаты, в звездные ночи, в прозрачные рассветы?

— Нет-нет-нет.— И девушка сморщилась от отвращения.— Не верю я в такие глупости.

— Ты права,— вздохнул Райтер. — А в книги?

— Еще меньше,— отозвалась девушка. — Кроме того, у меня дома есть только нацистские книжки, нацистская политика, нацистская история, экономика, мифология, поэзия, романы и пьесы — все только нацистские.

— Я не знал, что нацисты так много понаписали,— удивился Райтер.

— Ты, как я погляжу, вообще мало чего знаешь, Ханс, зато целуешься хорошо.

— Это правда,— согласился Райтер, который всегда был готов признаться в собственном невежестве.

К этому времени они уже прогуливались по парку, взявшись за руки, и Ингеборг иногда останавливалась и целовалась с Райтером; любой, кто бы их увидел, подумал: вот молодой солдатик и девушка, а денег пойти куда-нибудь у них нет, и они крепко влюблены, и им многое нужно друг другу рассказать. Тем не менее, если бы этот гипотетический наблюдатель подошел к парочке и посмотрел им в глаза, то увидел бы: девушка безумна, и молодой солдатик это знает, но ему плевать. На самом деле Райтеру, после всех этих поцелуев и прогулок, было интересно вот что: узнать наконец-то, что это за вещи, которыми Ингеборг считает достойным клясться. Так что он спрашивал и спрашивал, и перечислил сестер девушки, и даже город Берлин, и мир во всем мире,

и детей во всем мире, и птиц во всем мире, и оперу, и реки Европы, и картины, ах, изображающие античных любовников, и ее (Ингеборг) жизнь, и дружбу, и юмор, и все, что ему пришло в голову, но та все отрицала и отрицала, пока, посетив каждый укромный уголок парка, девушка не вспомнила две вещи, которые считала достойными клятвы.

— Хочешь знать, что это?

— Еще бы! — воскликнул Райтер.

— Я скажу, только не смейся.

— Не буду!

— Вот прямо я скажу, как есть, и ты не засмеешься?

— Не засмеюсь.

— Первое — это гроза,— произнесла девушка.

— Гроза? — искренне удивился Райтер.

— Ну, сильная такая гроза, когда небо черное, а воздух серый. С громом, молниями, зарницами, и чтоб крестьянина зашибло молнией на ферме.

— Кажется, я понял,— покивал Райтер, который очень не любил грозы. — А вторая?

— Ацтеки.

— Ацтеки? — еще сильнее удивился Райтер. Это было даже похлеще гроз.

— Да, да, ацтеки,— подтвердила девушка,— это которые жили в Мексике до прихода Кортеса, ну, они еще пирамиды строили.

— Значит, ацтеки… эти самые ацтеки… — пробормотал Райтер.

— Эти самые ацтеки, других не было. Они жили в Теночтитлане и Тлателолько и приносили человеческие жертвы. И жили в озерных городах.

— Значит, в озерных городах жили.

— Да,— кивнула девушка.

Некоторое время они гуляли молча. Потом девушка сказала:

— И я эти города представляю себе, как будто это Женева и Монтре. Однажды мы с семьей поехали в отпуск в Швейцарию. И плыли от Женевы в Монтре на корабле. Озеро Леман прекрасно летом, хотя, конечно, комаров изрядно. Мы переночевали в гостинице в Монтре и на следующий день вернулись на другом корабле в Женеву. Ты на озере Леман бывал когда-нибудь?

— Нет,— ответил Райтер.

— Оно очень красивое, и там не только два города — еще много всяких городков на берегу озера, вот Лозанна, к примеру, она даже ­больше, чем Монтре, или Веве, или Эвиан. На самом деле там больше два­дцати городков, некоторые совсем маленькие. Понимаешь?

— Не очень,— честно ответил Райтер.

— Смотри, вот это — озеро,— и девушка носком туфли нарисовала на земле озеро,— тут вот — Женева, а вот, на другом конце,— Монтре, а остальное — это другие городки. Теперь понимаешь?

— Теперь да,— отозвался Райтер.

— Вот так я его себе и представляю.— Девушка стерла туфелькой чертеж на земле.— Это ацтекское озеро. Только оно еще красивее. И комаров там нет, и круглый год тепло, и еще там много пирамид, и их столько, и они такие большие, что не сосчитать, пирамида на пирамиде, пирамиды, что скрывают другие пирамиды, и все они окрашены красным — кровью людей, которых каждый день приносят в жертву. И еще я представляю себе ацтеков, но это, наверное, тебе неинтересно…