Лечившие его врачи не знали, что делать: разрешить вернуться в Германию или отправить обратно в дивизию, которая в то время продолжала осаждать Севастополь и Керчь. Однако приход зимы и контратака советских войск, в ходе которой им удалось практически прорвать фронт, покончили с сомнениями: Райтера не отправили в Германию и не вернули на передовую.

Но в госпитале он тоже не мог более оставаться, и потом его направили, вместе с еще тремя ранеными солдатами 79-й дивизии, в деревню Костехино на берегу Днепра. Некоторые называли ее Образцовым хозяйством имени Буденного, а другие — Сладким ручьем (там тек впадающий в Днепр ручей с удивительной для окрестностей сладкой и чистой водой). Костехино оказалось таким маленьким, что даже деревней его трудно было назвать. Несколько разбросанных под холмами домишек, разваливающиеся деревянные ограды, два сгнивших овина, грунтовая дорога, непроходимая зимой из-за снега и грязи, соединявшая деревню с сельцом, через которое шла железная дорога. На выселках сохранились развалины брошенного совхоза, который пытались возродить пятеро немцев. Бо`льшая часть домов стояла покинутая: кто-то говорил, что селяне сбежали из страха перед наступающими немцами, а другие — что их силой забрали в Красную армию.

Первые дни Райтер спал в чем-то похожем на контору агронома или, возможно, в штаб-квартире Коммунистической партии — единственном в деревне здании из кирпича и цемента; однако скоро выяснилось, что немногие костехинские немцы, техники и выздоравливающие в одном доме не уживутся. Поэтому он решил устроиться в одной из многочисленных покинутых изб. Все они на первый взгляд казались одинаковыми. Однажды вечером, попивая кофе в кирпичном доме, Райтер выслушал другую версию происходящего: селяне не сбежали, их не забрали силой в армию. Их отсутствие — прямое следствие визита в Костехино отряда Айнзацгруппы С, который физически ликвидировал всех евреев деревни. Поскольку он не мог говорить, то не стал ни о чем спрашивать, но на следующий день занялся осмотром домов с большей тщательностью.

Он обследовал их все и нигде не нашел ни малейшего намека на происхождение и вероисповедание прежних обитателей. В конце концов устроился в избе рядом со Сладким ручьем. Первую ночь спал скверно — досаждали кошмары. Тем не менее он не сумел вспомнить, что ему снилось. Кровать была узкой и продавленной, но стояла рядом с печкой на первом этаже дома. На втором этаже — мансардном — имелась еще одна кровать, а окошко там было крохотное и круглое, как иллюминатор на корабле. В ящике он обнаружил несколько книг, большей частью на русском, но некоторые — к его удивлению — на немецком. Он знал, что много евреев владеет немецким, и допустил, что дом действительно принадлежал еврею. Временами глубокой ночью Ханс вскакивал от кошмара с криком и зажигал свечу, которую всегда оставлял рядом с кроватью, а потом сидел так долго-долго, выпростав ноги из-под одеяла и наблюдая, как вещи пляшут в дрожащем свете, так он сидел и думал, что все непоправимо, а холод его медленно-медленно морозил. Иногда по утрам, проснувшись, он оставался лежать, созерцая потолок из глины и соломы, и думал, что в этом доме как-то чувствуется женское начало.

Неподалеку жили какие-то украинцы, и были они родом не из Костехино — приехали сюда недавно работать в прежнем совхозе. Когда

он выходил из дома, украинцы приветствовали его: снимали шапки и отвешивали легкий поклон. Первые дни Райтер не отвечал на их приветствия. Потом, все еще робея, поднимал руку и приветствовал их, словно бы говоря «до свидания». Каждое утро ходил к Сладкому ручью. Ножом проковыривал лед, зачерпывал ковшиком воду и выпивал ее тут же, какой бы холодной она ни была.

С приходом зимы все немцы сбились в кирпичное здание и временами устраивали там вечеринки, длившиеся до самого утра. Никто про них не вспоминал, словно бы прорыв фронта стер их из жизни. Иногда солдаты выходили — искали женщин. Иногда занимались любовью друг с другом, и никто не говорил ничего против. Это какой-то ледяной рай, сказал Райтеру один из его старинных товарищей по 79-й. Райтер непонимающе посмотрел на него, и товарищ похлопал его по спине, сказав: «Бедный ты, бедный Райтер».

Однажды впервые за долгое время Райтер посмотрел в зеркало (оно висело в углу избы) и едва узнал себя. У него отросла золотистая спутанная борода, волосы тоже были длинные и грязные, а глаза — сухие и пустые. Вот ведь дерьмо-то какое, подумал он. Потом снял с горла повязку: рана заживала без малейших проблем, но повязка была грязная и жесткая от подсохшей крови — и он решил спалить ее в печке. Потом принялся обыскивать дом в поисках чистой ткани, чтобы заменить повязку, и так нашел бумаги Бориса Абрамовича Анского и тайник за печкой.

Тайник оказался весьма просто устроенным, однако было в нем что-то крайне изобретательное. У печки, служившей одновременно и плитой, было достаточно широкое устье и длинная подина, так что туда вполне мог пролезть, пригибаясь, человек. Ширину устья можно было оценить даже на взгляд, а вот определить снаружи длину подины — практически невозможно: закопченные стены служили прекрасной маскировкой. Невооруженным глазом нельзя было заметить щель в конце подины, узкую, но вполне достаточную, чтобы человек, сидя с высоко поднятыми коленками, уместился туда и остался незамеченным в темноте. Правда, чтобы убежище работало как положено, думал Райтер, сидя в одиночестве в своей избе, нужны были двое: тот, кто прятался, и тот, кто оставался снаружи, ставил в печь подогреться суп, а потом зажигал огонь и раздувал его раз за разом.

В течение многих дней эта проблема занимала его мысли: он почему-то считал, что ее решение поможет ему лучше понять жизнь или ­образ мысли или степень отчаяния, что однажды захлестнуло Бориса Анского или кого-то, кто был ему очень близок. Пару раз Ханс попытался разжечь огонь изнутри. Получилось лишь однажды. Повесить греться котелок с водой или поставить самовар рядом с угольями оказалось непосильной задачей, судя по всему, тот, кто устроил тайник, сделал это, думая, что кто-то когда-нибудь здесь спрячется, а другой человек ему поможет. Тот, кто спасается, подумал Райтер, и тот, кто его спасает. Тот, кто выживет, и тот, кто умрет. Тот, кто сбежит с наступлением ночи, и тот, кто останется и принесет себя в жертву. Иногда по вечерам он пролезал в тайник со свечкой и бумагами Бориса Анского, и оставался там до глубокой ночи, пока не затекали все мускулы, а холод не пронизывал все тело,— и читал, читал, читал.

Борис Абрамович Анский родился в 1909 году в Костехино, в том самом доме, что занял сейчас рядовой Райтер. Родители его были евреями, как и практически все жители деревни, и зарабатывали на жизнь торговлей блузами, которые отец закупал оптом в Днепропетровске и временами в Одессе, а потом перепродавал в окрестных деревнях. У матери были куры, и она торговала яйцами, а зелень они могли не покупать, потому что у них был маленький, но хорошо засаженный огород. Борис был их единственным сыном, и родили они его уже в преклонном возрасте, как Авраам и Сара в Библии, и это исполнило их сердца радостью.