храбрецом, а на самом-то деле просто искал случая получить пулю в сердце и тем его успокоить. Однажды вечером он, неожиданно для себя, заговорил с Вилке о самоубийстве:

— Мы, христиане, мастурбируем, но не кончаем жизнь самоубийством,— сказал тот, и Райтер, прежде чем уснуть, задумался о его словах: он подозревал, что в шутке Вилке есть, пожалуй, и доля истины.

Тем не менее мнение свое он изменил не поэтому. В боях за Черноморское, в которых отличился 310-й полк и в особенности батальон Райтера, он рисковал жизнью по крайней мере в трех случаях: сначала при штурме кирпичной огневой точки противника в окрестностях Кировского, на скрещении дорог между Чернышевым, Кировским и Черноморским, дота, который не смог бы выдержать ни одного артиллерийского удара, дота, от самого` вида которого Райтер взволновался — настолько тот бедно и невинно выглядел, словно его построили дети и защищали тоже дети. У солдат роты было мало гранатометов, и потому дот решили брать штурмом. Сказали, что отправят добровольцев. Райтер первым вызвался идти на передовую. К нему практически тотчас присоединился рядовой Фосс, который тоже был смельчаком и, возможно, потенциальным самоубийцей, и еще трое рядовых. Сработали они быстро: Райтер и Фосс атаковали дот с левого фланга, а остальные трое — с правого. Когда приблизились на двадцать метров, из дота пару раз выстрелили. Трое на правом фланге тут же бросились на землю. Фосс заколебался. Райтер продолжил бежать. Мимо головы свистнула пуля, но он даже не наклонился. Наоборот, его тело, казалось, вытянулось в пустой надежде заглянуть в лица подростков, которые сейчас с ним покончат, но он ничего не смог увидеть. Другая пуля царапнула правую руку. Он почувствовал, что кто-то толкает его в спину,— и упал. Это был Фосс, который, конечно, был смелым, но не психом.

Он смотрел, как товарищ, сбивший его с ног, ползет к доту. Увидел камни, траву, полевые цветы и подбитые гвоздями подошвы сапог Фосса, который уже оставил Ханса позади; над Фоссом вздымалась тучка пыли — для него крохотная, сказал Райтер себе, но огромная для муравьев, что двигались колоннами с севера на юг, в то время как Фосс полз с востока на запад. Потом он поднялся и начал стрелять в сторону дота, прямо поверх Фосса, и снова услышал свист пуль рядом с собой, но он стрелял и шел, словно бы вышел на прогулку пофотографировать, и так продолжалось, пока дот не взорвался — в него бросил гранату кто-то с правого фланга.

Во второй раз он чуть не погиб при взятии Черноморского. Два основных полка 79-й дивизии атаковали после мощной артподготовки, которая сконцентрировалась на секторе пристаней, откуда тянулась дорога, которая соединяла Черноморское с Евпаторией, Фрунзе, Инкерманом и Севастополем, дорога, совершенно не примечательная с географической точки зрения. Первую атаку отбили. Батальон Райтера, до того считавшийся резервным, пошел в бой следующим. Солдаты бросились бегом поверх колючей проволоки, а артиллерия пристрелялась и, вычислив советские пулеметные гнезда, безжалостно их подавляла. Пока бежал, Райтер начал вдруг потеть, словно бы в эту долю секунды схватил простуду. Он подумал, что сейчас-то точно умрет: море рядом, и это добавляло ему уверенности. Они перебежали через пустырь и помчались по чьему-то огороду, там еще стоял домик, а из крошечного кривого окошка на них таращился старик с белой бородой. Райтеру показалось, что старик что-то ест — у того шевелились щеки.

По другую сторону огорода тянулась грунтовая дорога, и еще дальше они увидели пятерых советских солдат, те с трудом волокли на себе пушку. Они убили всех пятерых и побежали дальше. Кто-то по дороге, а кто-то нырнул в сосновый лесок.

В лесу Райтер разглядел среди палой листвы какую-то фигуру и остановился. Похоже, то была статуя греческой богини — ну или ему так показалось. Высокая, с собранными в пучок волосами, богиня бесстрастно взирала на него. Райтер заливался потом, но тут задрожал и протянул руку. Мрамор — или камень, он не смог определить — излучал холод. Кто ее тут поставил, это же глупость, бессмыслица: кто же воздвигает статуи там, где все загораживают густые ветви деревьев? С мгновение, краткое и болезненное, Райтер думал, что статую надо о чем-то спросить, но на ум не пришло ни одного вопроса, и лицо его исказилось гримасой страдания. Потом он бросился бежать дальше.

Опушка леса заканчивалась обрывом, с которого виднелись море, порт, что-то вроде набережной с деревьями и скамейками, белые домики и трехэтажные здания — наверное, гостиницы или курортные клиники. Деревья были высокими и темными. Среди холмов пылал какой-то дом, а в порту люди, малюсенькие с этого расстояния, толпились, спеша забраться на какой-то корабль. Небо было ярко-голубое, а море — спокойное, без единой волны. Слева, на зигзагом спускающейся дороге, показались люди из полка Ханса, а немногочисленные русские бежали либо поднимали руки вверх, выходя из рыбных складов с закопченными стенами. Солдаты, что шли с Райтером, спустились по склону холма к площади, окруженной пятиэтажными новыми, выкрашенными белым, зданиями. Они вышли на площадь, и их обстреляли из окон. Солдаты быстро нашли убежище под деревьями — все, кроме Райтера, который, словно ничего не услышал, пошел себе дальше и добрался до двери одного из зданий. Одну его стену украшала роспись: старый моряк читает письмо. Некоторые строчки можно было прекрасно разобрать, однако они были написаны кириллицей, и Райтер ничего не понял. Пол был вымощен большими зелеными плитами. Лифта он не увидел и пошел вверх по лестнице. В него снова выстрелили. Ханс замер на месте. Рана почти не кровила, и боль оказалась вполне терпимой. Наверное, я уже мертв, подумал он. Потом подумал: нет, не мертв, и надо не упасть в обморок — иначе как получить пулю в голову? Он подошел к двери одной из квартир и вышиб ее ногой. И сразу увидел стол, четыре стула, стеклянный сервант с посудой и какими-то книжками. В комнате находились женщина и несколько маленьких детей. Женщина была совсем молодая, и она с ужасом смотрела на Райтера. Я тебе ничего плохого не сделаю, сказал он ей, и попытался улыбнуться, сделав шаг назад. Затем вошел в другую квартиру, и два милиционера с бритыми головами подняли руки и сдались. Райтер даже глазом не повел в их сторону. Из квартир стали выходить люди — какие-то все исхудавшие, словно заключенные исправительного дома. В одной из комнат рядом с открытым окном он нашел два старых ружья и выкинул их на улицу, жестом показывая своим: мол, не стреляйте.

В третий раз он чуть не погиб несколько недель спустя, во время взятия Севастополя. В этот раз атака захлебнулась. Каждый раз, когда немецкие войска пытались взять укрепленную линию, артиллерия города обрушивала на них ливень снарядов. В пригородах, рядом с русскими траншеями, громоздились растерзанные трупы немецких и румынских солдат. Несколько раз дело доходило до рукопашного боя. Штурмовые батальоны добирались до траншеи, где встречались с русскими моряками и дрались пять минут, а потом одна из сторон отступала. Однако потом снова появлялись русские моряки и с криками «ура» бросались в бой. Для Райтера присутствие моряков в этих пыльных траншеях значило многое, точнее, ничего хорошего: его переполняли мрачные предчувствия, сулившие финальное освобождение. Один из этих моряков всенепременно его убьет, и тогда он снова погрузится в глубины Балтийского, Черного моря или Атлантического океана: ведь все моря, в конечном счете, суть одно море, и на дне его ждет лес водорослей. Или он просто исчезнет, без следа.

Вилке не переставал удивляться творящемуся безумию: откуда берутся эти русские моряки? Что здесь делают эти русские моряки, если море и корабли, где они, собственно, и должны были по природе своей находиться, в нескольких километрах отсюда? Разве что «юнкерсы» потопили все корабли русского флота, фантазировал Вилке, или Черное море высохло — во что он, конечно, не верил. Но все это он говорил только Райтеру — другие принимали то, что видели, и то, что с ними происходило, совершенно спокойно. В одной из атак погиб Нейцке и еще несколько человек из их роты. Однажды ночью в траншее Райтер поднялся во весь рост и стал смотреть на звезды, однако его внимание неизбежно притягивал к себе Севастополь. Город издалека казался черной махиной, открывающей и закрывающей алые рты. Солдаты называли его «костедробителем», но той ночью Райтеру он показался не машиной, а новым воплощением мифологического существа, живым зверем, которому было трудно дышать. Сержант Лемке приказал ему пригнуться. Райтер посмотрел на него с высоты своего роста, снял каску, почесал голову и … не успев надеть ее, упал, подкошенный выстрелом. Пока падал, он чувствовал, как пуля проникает ему в грудь. Он посмотрел потухшими глазами на сержанта Лемке: тот показался ему чем-то вроде муравья, что постепенно увеличивался в размерах. Где-то в пятистах метрах от них упало несколько снарядов.

Две недели спустя он получил Железный крест. Полковник вручил ему награду в госпитале Новосельского: пожал руку, сказал, что у него прекрасные характеристики за бои в Черноморском и Николаевке, а потом ушел. Райтер не мог говорить — пуля пробила ему горло. Рана в грудь уже не представляла опасности и вскоре его перевели с Крымского полуострова в Кривой Рог, где размещался больший по размерам госпиталь; там Хансу снова прооперировали горло. После операции он снова смог нормально есть и поворачивать шею, но говорить у него по-прежнему не получалось.