— Мне тебя, что ли, учить? — смешок, такой угрожающий, от которого покрываюсь мурашками. — Погоняй его босиком по углям. Покидай ножами, как в дартсе. Нет, убивать не надо. Зачем? Он же не прочувствует уготованную ему участь. Побеседуй по душам, потом отпусти. Пусть, суки, знают, как со мной связываться, — от металла в голосе у меня в животе скручивается тревожный узел, смешанный со страхом.

Такого Германа я не знаю. Я не знаю, кому адресована эта угроза, явно не мне, но почему-то страшно именно мне. Вздрагиваю, натягиваю на себя одеяло, словно замерзла.

— Созвонимся, — быстро завершает разговор Герман.

Я слышу его шаги, приближающие к кровати. Чувствую, как прогибается рядом матрас, как теплая рука прикасается к моему плечу.

— Марьяна? — одеяло медленно сползает, я приоткрываю глаза. В комнате светло. Интересно, сколько времени? Судя по ровной подушке, Герман даже не ложился.

— Сколько времени?

— Около трех. Как ты себя чувствуешь?

— Ты спал? — игнорирую его вопрос, поворачиваю голову. Судя по теням под глазами, по небритости — отвечать нет смысла.

При этом он предельно собран и серьезен. Рубашка цвета кофе подчеркивает его загар, оттеняет холод в глазах.

— Ты как? — заботливые нотки греют душу, заставляют вымученно улыбнуться и потянуться к нему. Герман подтягивает меня к себе, обнимает, гладит по спине. Как же хорошо в его объятиях.

— Это как страшный сон, — шепчу, уткнувшись ему в шею. — Страшный, кровавый сон. Так будет всегда? — отрываюсь от него, пытаюсь заглянуть в глаза, но он притягивает к груди. Его сердце бьется ровно, без скачков.

— Тебе надо поесть. Несколько дней нужно соблюдать постельный режим, — обманчиво спокойно говорит, заправляет за ухо волосы, возвращает меня на подушки.

— Но у меня ничего не болит, — протестую, садясь на кровати. — И есть не хочу.

— Сегодня ты проведешь день в постели, завтра посмотрим. Я попрошу Розу принести тебе еды, — встает, смотрит на меня сверху. Не верю его улыбке на губах, не верю безмятежности на лице.

— Ты побудешь со мной? Давай посмотрим какой-нибудь фильм, раз сегодня мне запрещено вставать.

— Мне нужно уехать по делам, Марьяна, — дикое желание удержать его, не позволить выйти из дома возникает резко и внезапно. Как животное, за версту чую опасность, которая коварно подстерегает его где-то за поворотом. Враги не дремлют, они зорко следят за каждым его шагом.

— Остаться дома! — умоляюще смотрю ему в глаза, в них на секунду возникает растерянность, но тут же исчезает.

— Я вернусь вечером. Не переживай.

— Герман, они только и ждут, когда ты выйдешь к ним. Я, конечно, ничего не знаю, но осознаю все это...

— Марьяна, — смеется, подходит к кровати, протягивает руку к моему лицу. — Не драматизируй. Отдыхай и ни о чем не думай. Если не уснешь, мы обязательно посмотрим выбранный тобой фильм, — нагибается, целует в лоб.

Хватаю его за запястья, удерживаю.

Я боюсь. Ужасно боюсь, что, возможно, это последняя наша встреча. Всматриваюсь в его лицо, пытаюсь запомнить все до мельчайших подробностей. Сердце обливается кровью.

Как мне жить без него? Как?!

— Я буду тебя ждать, — голос предательски срывается, Герман укоризненно качает головой, осуждает взглядом за впечатлительность. Поглаживает щеку, очерчивает губы, убирает руку.

— До вечера.

Он уходит, а я мысленно рвусь за ним следом. Откидываю одеяло в сторону, опускаю ноги. В теле еще присутствует слабость и некая ватность, но я заставляю себя встать. Хотелось бы подбежать к окну, боюсь не успеть еще раз на него взглянуть, медленно передвигаюсь. Опираясь о стену, одергиваю шторы и тюль в сторону.

Герман уверено направляется к одному из трех джипов. Костя распахивает заднюю дверку. На секунду замирает перед помощником, о чем-то разговаривают. Костя кивает головой, Соболь садится в машину. Небольшой кортеж трогается с места.

Боже, храни его. Пожалуйста, пусть он вернется домой.

Я не знаю молитв, но сейчас мне хочется прочитать «Отче наш». За грешников не молятся, но что если это самый дорогой для сердца человек? Что если к нему тянется душа?

У меня совсем падает настроение. Мне не хочется ни есть, ни пить, но я заставляю себя что-то съесть, ибо понимаю, Герману сообщат о моей голодовке, ему это не понравится.

Бесконечно смотрю на часы. Минуты словно издеваются надо мной, внезапно превращаясь в вечность. Пытаюсь уснуть, но воображение рисует ужасные картины, в ушах стоит свист от пуль. По телевизору ничего интересного не нахожу. Хочется с кем-то поговорить, а не с кем. Диану грузить проблемами не позволяет совесть, она ведь Адаму расскажет, тот сразу же запретит появляться на пороге его дома, почуяв опасность.