Калитка не запиралась, Ульяна просто вошла, и я за ней. Огляделась – у дома грядки, пустые по осеннему времени, за домом вроде какие-то хозяйственные постройки. Кажется, куры там есть, а может, и не только куры.

Дверь открылась под Ульяниной рукой легко, и я увидела небольшую кухоньку – из серии «чистенько, но бедненько». Занавеска на окне вылинявшая и штопаная, посуда вымытая, но с трещинами и сколами. Печка местами облупилась.

А в маленькой комнатке на единственной кровати лежали, обнявшись, женщина очень измождённого вида, и маленькая девочка, кажется, спали. С первого же взгляда стало понятно: забирать нужно немедленно. В баню, кормить, одевать, и что там ещё нужно делать. На лавке рядом дремала Дуня.

– Дуняша? – прошептала Ульяна.

Та тотчас же открыла глаза.

– Это вы, хорошо, - прошептала. – С чем пришли?

– К себе хочу позвать. У меня там не то, чтобы большие богатства, но место есть, и защита, говорят, хорошая, - сказала я.

– Да, это будет правильно, - Дуня поднялась, провела рукой по своему неподвижному лицу… впрочем, оно осталось таким же неподвижным.

Кивнула нам на кухню, мы вышли, и задёрнули за собой занавеску. И Дуня ещё как-то пальцами пошевелила, я сразу же перестала слышать звуки улицы.

– Он же приходил ночью, - сказала, хмуро глядя на нас с Ульяной. – Об запоры мои зубы обломал, да принялся вдоль стены ходить и скулить – пусти, мол, домой, спать хочу, есть хочу. Хорошо, Дарья не слышала, спала, усыпила я её. А то поднялась бы да пустила.

– А ко мне не захочет пустить? – нахмурилась я.

– Даже если и захочет, то не сможет. Там ты хозяйка. Я слышала, о чём пришлые с горы говорили – у тебя там защита хорошая, и ты головы не потеряешь, если Валерьян среди ночи заявится да в окошко постучит.

– Я могу испугаться и запаниковать, - усмехнулась я. – Орать начну и бегать по дому.

– Да и бегай, сколько душа запросит, - отмахнулась Дуня. – Только в дом не пускай.

– Это, наверное, не сложно. Я готова попробовать.

– И слава богу, - кивнула Дуня. – Значит, пока светло, нужно помочь им собраться.

За занавеской зашевелились, туда тут же юркнула Ульяна.

– Сейчас я ей всё обскажу.

– Сделай милость. А то ещё ж откажет, с неё станется, - вздохнула Дуня.

– Слушай, а у неё что, больше нет никого? Ну там родителей, братьев-сестёр? – спросила Дуню я.

– Нет. Её сюда отец привёз – она совсем мала ещё была, вроде Настёнки сейчас. И утонул, ей лет двенадцать сровнялось, что ли. Жила в чужих людях – сначала с отцом, потом и сама. А потом подросла, да и Валерьян присватался. Он не гнался за приданым, у него самого-то кроме этого вот домишки ничего не было, и она подумала, что никого лучше уже и не будет. Да ещё и все, кто только мог, её подталкивали – мол, и Валерьян станет семейным человеком, и пить будет меньше, и ей уже пора.

– Пора – это, простите, сколько лет-то ей было?

– Шестнадцать, - пожала плечами Дуня.

Тьфу. Ладно, надо спасать девку, обеих – и мать, и дочь.

– Слушай, а чем она болеет? Явно ж нездорова.

– Валерьяном она болеет, - воздохнула Дуня. – Такие как присосутся, так хуже всякой болезни. Присосутся и тянут жилы, и силу жизненную тоже.

Ну, это я представляла хорошо – горькие пьяницы в семье случались. И у подружек пьющие мужья – тоже. Вроде сначала были хорошие, годные, а со временем портились.

– Пьяницу исправлять – дело гиблое, горбатого могила исправит.

– Ладно бы он бы только бражку пил да настойку горькую, он же ещё и жизнь её тянул, - вздохнула Дуня. – И вытянет всё, если сможет.

– А лечить её от этого дела можно?

– Сложно это, но я попробую. Сначала – кормить, в бане парить, давать спокойно спать. Хотя бы несколько дней. А дальше посмотрим.

– Давай пробовать, что ли, - улыбнулась я.

И заглянула за шторку.

Там Ульяна сидела на лавке, держала за руку Дарью, и говорила что-то тихо и ей, и проснувшейся девочке.

– Здравствуйте, - сказала я, войдя. – Меня зовут Женевьева, можно Женя. Я уже почти живу в доме графа Ренара, и у меня там хорошая защита от мертвецов и прочих тварей, ко мне не войдут, меня так заверили. Дом большой, места хватит. Если вы обе не против – пойдёмте жить ко мне.

Бедная Дарья обхватила дочку и смотрела на меня во все глаза.

– Я не кусаюсь, в целом не злая. У меня там мало что сохранилось, недавно был пожар и нечего есть, но мы что-нибудь придумаем. Со мной живут Марья, камеристка моя, Меланья, воспитанница Пелагеи, и может ещё Трезонка притащится, но пусть сначала хоть одну лавку отмоет, что ли, или горшок какой. А горелый забор мне уже почти заново построили, сегодня закончить обещали. Комнату вам найдём, и она уж точно не меньше, чем вот эта.