Я знала: когда мы любим, то смотрим на объект своей любви через призму собственных чувств. Именно они раскрашивают нашу любовь в яркие краски и заставляют воспринимать всё радужным, сияющим, светлым…

Я была падшим ангелом. А они, увы, не светлы.

— А где твоя мама? — спросила я Руслана через несколько дней после того как «Ангел» занял почётное место на стене в гостиной.

Удивительно, но я, проучившись вместе с Русланом пять лет, не помнила, что стало с его матерью. Рассказывая о своих картинах, он говорил лишь об отце.

— Мама… — Руслан грустно улыбнулся, и я сразу поняла, что он скажет в следующий миг. — Умерла. Хочешь, покажу её тебе?

Я кивнула.

— Конечно.

Он показал. Но не фотографию — два портрета.

Один из них хранился в ящике письменного стола в гостиной, и автором его был отец Руслана. На портрете была изображена очень милая смеющаяся женщина в красном платье. Вокруг переливался сияющей зеленью лес, и казалось, что он смеётся вместе с ней.

К тому времени Руслан уже познакомил меня с работами отца, и я понимала, до какой степени эта картина не похожа на все остальные…

— Это он нарисовал незадолго до её смерти. Мама тогда уже не была такой. Рак меняет людей, и она стала… непохожей на себя. Отец нарисовал и положил сюда.

— А почему не повесил?

— Я не знаю, — Руслан пожал плечами.

Зато я, кажется, знала.

Я ведь тоже не захотела брать с собой в эту квартиру своё прошлое. Хотя вещи — это всё же не люди.

Второй портрет, сделанный самим Русланом, был всего лишь карандашным наброском улыбающегося лица. Быстрый и лёгкий, но очень живой и настоящий.

— Ты похож на неё.

— Я знаю, — Руслан провёл кончиками пальцев по краю рисунка. — Отец тоже так говорит. Особенно когда бывает мной недоволен. Мол, ты такой же мечтатель, как и она. Знаешь… — Он вдруг засмеялся. — Это ведь отец у меня художник. А рисовать тем не менее научила мама.

— Да?

— Ага. Хотя она сама никогда этому не училась, рисовала так, для души. И мы с ней вместе… Весь дом разрисовывали. Особенно перед Новым годом. Рисовали на стёклах Деда Мороза, Снегурочку и символ наступающего года.

Руслан говорил с большой нежностью и теплом в голосе, но я слышала в нём тоску. Неизбывную, щемящую, вечную тоску, с которой ничего нельзя поделать. Только смириться.

— А давай сделаем так в этом году?

— Как?..

Он будто очнулся после долгого сна, и не сразу понял, о чём я говорю.

— Разрисуем весь дом. Ну или хотя бы стёкла…

Несколько секунд Руслан молча смотрел на меня. Потом улыбнулся — и, клянусь, в этой улыбке был свет миллионов звёзд.

— Давай!

Я тоже улыбнулась, а затем обняла его.

Наша с Русланом тоска… она была очень разной. Да, мы оба тосковали по матери, которой больше не было рядом с нами. Только его мама осталась в душе Руслана светом и теплом, моя же…

Моя мне только снилась. А потом я просыпалась и понимала, что мамы у меня нет.

Нет… и никогда не было.

Той же ночью Руслан задал осторожный вопрос:

— Вера… а почему ты жила одна?

Он выбрал самый подходящий момент. Разнеженная, убаюканная его любовью, я не смогла не ответить.

— У моих родителей другие семьи. У обоих.

Руслан задумчиво погладил меня по голове.

— Я не понимаю…

— Тут нечего понимать. — Я легла на его грудь и закрыла глаза. — Так бывает. Они оставили меня в прошлом, а сами ушли в будущее. И в их будущем мне места не нашлось.

— Почему?

Кажется, он действительно не понимал.

— Как твой отец закрыл портрет твоей мамы в ящике стола. Как я не взяла сюда свои вещи. Так и они оставили меня. Я была плодом их совместной жизни. Они слишком долго терпели её… И вспоминать больше не хотят.

Руслан молчал так долго, что я даже почти уснула.

— Вера… но ведь ты — не вещь и не портрет. Ты живая.

— В этом и беда, — я улыбнулась. — С вещами всё гораздо проще.

Они не напоминают о себе регулярными телефонными звонками.

— Ты… скучаешь по ним?

Я ответила, не колеблясь:

— Нет.

Больше Руслан ничего не спрашивал, и я вскоре уснула, уставшая после его нежной, но яростной любви.

На самом деле я скучала. Только не по родителям.

По себе.