И глаз осенняя усталость.*}

(*Стихи Сергея Есенина.)

Я рвано выдохнула и, подавшись вперёд, поцеловала его в губы.

…Наверху кто-то громко смеялся и танцевал под быструю и радостную музыку. А я смотрела, как падает снег в темноте за окном. Мы с Русланом забыли зашторить окна, и теперь ночь вглядывалась в них… и в нас.

Смотрела я и на наши тени, которые двигались на потолке, танцуя самый древний из танцев. В детстве я боялась теней. Они казались мне похожими на чудовищ.

Разве можно не гореть, когда человек, которому ты нужен, сгорает от нежности и страсти?

И я сгорала. Сгорала вместе с ним.

Этот огонь сжёг все ненужные мысли. Не осталось ничего, кроме нас самих и снежной, вьюжной ночи за окном.

Руслан начал работать над картинами для выставки сразу после Нового года. Вместо того, чтобы писать диплом, он целыми днями сидел и рисовал.

Я думала, он будет изображать на своих картинах Рай и Ад, но Руслан решил иначе.

— Земное — это ведь люди, Вера. А всё остальное — небесное.

— Даже демоны? — я лукаво улыбнулась и тряхнула волосами-змеями. Он улыбнулся в ответ.

— Я не верю в демонов.

— Почему?

— Зачем нужны демоны, если есть люди?

В один из дней зимних каникул мы отправились на каток. Я сопротивлялась, уверяя Руслана, что обязательно упаду и сломаю себе ногу или шею, но он закончил мои препирательства, сказав со спокойной уверенностью:

— Я буду тебя держать.

Держать меня у него получалось всегда, с самого начала, и я поняла, что не имею права отказываться. Слишком он много рисовал в последние дни — нужно было развеяться.

Поэтому я покорно позволила увести себя на каток, надела коньки и вышла на лёд.

Да… совсем не то, что ролики. Хотя я уже почти забыла, что такое ролики, последний раз каталась лет десять назад.

Несколько раз я действительно пыталась упасть, но Руслан меня удерживал, как и обещал. Но в один прекрасный момент мы всё же грохнулись. Причём оба — я, вцепившись в Руслана, увлекла за собой и его.

Вначале было больно. Потом — только смешно.

И я смеялась, замерев в объятиях Руслана, застыв на льду, но почему-то не чувствуя холода.

Его взгляд скользил по моему лицу, лаская, и я почти ощущала на щеке его тёплые и такие знакомые пальцы…

Всего два месяца назад Руслан был для меня чужим, а теперь…

А что теперь, Вера?

Ты присосалась к нему, как пиявка, как паразит, высасывая жизненную силу, свет и любовь. Чтобы заполнить тьму, царящую в твоей душе.

Но ты не имеешь право на счастье за его счёт.

— Вера?

В глазах Руслана застыл вопрос. Я выдохнула, заглушая боль и чувство вины, и тихо сказала:

— Раньше ты один называл меня так. А сейчас ещё твой отец… и, кажется, я сама уже стала называть себя Верой.

— Вот и славно. Хорошее же имя, да?

Хорошее…

Я поймала его любящий взгляд и подумала: и только ты так смотришь на меня.

Ты один.

Той ночью я проснулась вся в слезах.

Несколько секунд лежала с тяжело колотящимся сердцем и пыталась понять, в чём дело. {Его} во сне я не видела… давно.

Поняла, когда ко мне лицом повернулся Руслан. Лунный луч, заглядывающий в окно, посеребрил его тёмные волосы, очертил контур ушной раковины, и я внезапно задохнулась от острого, как нож, чувства вины.

Оно кралось за мной с вечера, когда мы катались на коньках, и вот, ночью, настигло.

Я сжалась в комок, стараясь не всхлипывать и глядя на Руслана.

Что же я делаю?

Как же я могу?

Я, преданная человеком, которого любила всей душой, сама поступаю так же с тем, кто любит меня.

{Он} пил меня, а я пью Руслана.

Наверное, именно тогда я приняла решение уйти. Тяжёлое и душное, но правильное решение.

Никто не имеет право на счастье за счёт кого-то ещё. Принимая — отдавай, отражая — отражай.

Тьма внутри меня слабо колыхнулась в протесте, когда я, прижавшись к Руслану, ласково поцеловала его в лоб.

Она тоже хотела жить. Пить чужую силу и любовь, наслаждаться чужими крыльями, не имея своих.

Но я, Вера, падший ангел, больше не хотела её поить.