Никто.

Кроме Руслана.

В понедельник я встретила его в одном из институтских коридоров. Он сразу взял меня за руку.

Я посмотрела на наши ладони: его была теплой и смуглой, моя — белой и холодной, словно принадлежала трупу.

— Переезжай ко мне, — повторил Руслан.

Где-то рядом кто-то рассмеялся. И этот звук был настолько чужд происходящему в моей душе, что я вздрогнула.

— Не обманывай себя, — прошептала я. — Мне всё равно. Но ты… Ты будешь счастлив, если я просто буду рядом?

Руслан сильнее сжал мою руку.

— Счастье — расплывчатое понятие. Переезжай, не думай ни о чем. Уйдёшь, когда захочешь. Я обещаю, что отпущу тебя.

Мне вдруг захотелось крикнуть: нет! Не надо! Не отпускай меня. Держи, держи изо всех сил! Меня уже отпускали… Все — мать, отец, {он}…

А ты — держи. Держи! Кто-то ведь должен держать…

Чтобы мне было, за кого держаться.

— Хорошо. Я перееду.

Его улыбкой можно было топить лёд и поворачивать реки вспять.

Никто и никогда не улыбался мне настолько радостно.

Как жаль, что первый снег всегда быстро тает. Час назад он ещё лежал, а теперь вместо него на улицах были огромные лужи — словно грязные моря посреди асфальта.

Пока я собиралась, Руслан ждал на улице. Стоял возле одной из луж и разговаривал с кем-то по телефону. Поза его была напряжённой.

Я взяла с собой очень мало вещей. Не потому, что не собиралась задерживаться надолго, нет. Просто мне не хотелось ничего брать. Все вещи были так или иначе связаны с прошлым, а прошлое причиняло мне боль.

Единственное, что я по-настоящему хотела взять с собой — это Агнешку, мою кошку. Но она умерла год назад, а новое животное я так и не завела. Сначала не хотела, а потом оказалось, что у {него} аллергия на кошек.

Увидев единственную коробку с вещами, которую я сама легко вынесла из дома, Руслан очень удивился.

— Это всё?..

— Да, — я кивнула. Улыбнулась его поражённому взгляду и объяснила: — Не хочу тащить прошлое за собой.

Теперь взгляд наполнился пониманием. А ещё — сочувствием, от которого мне вдруг стало неловко.

Хотя Руслан совсем ничего не знал обо мне. Откуда вдруг сочувствие? Нет, конечно, он знал, что я живу одна, что родители в разводе. Но это ведь просто факт, и больше ничего. Он не знал, как первый месяц после того, как уехала мама, я плакала в подушку по ночам. Не знал, как сходила с ума от тишины. Не знал, как я надеялась, что она вернётся.

И про {него} Руслан тоже не знал. И никогда не узнает.

— Пойдём? — спросила я, вручая ему коробку. Он кивнул, забрал её, и мы пошли прочь от места, которое я когда-то называла своим домом.

Я ни разу не оглянулась. Зачем?

— А что за картины у тебя на стенах? — спросила я, как только мы вошли в квартиру Руслана.

Странно, что я вспомнила об этом только сейчас. Меня ведь с самого начала напрягали эти мрачные полотна.

— Мои.

От удивления я запуталась в тапочках.

— Твои?..

Руслан кивнул и взъерошил волосы.

— Ага. Не нравятся?

В его голосе была такая беззащитность, что сказать правду не получилось. Я ей просто-напросто подавилась.

— Почему? Очень… интересные.

Руслан усмехнулся.

— Да уж. Вот и отцу тоже мои картины не нравятся.

Я закусила губу и осторожно спросила:

— А он… сам художник или?..

— Художник, и довольно известный. Игорь Жуков. Слышала, может?

Я покачала головой.

— Мне не слишком нравятся работы современных художников. Они какие-то… не душевные.

— Понимаю. Но душевными-то денег не заработать, Вер. Вот и мой отец говорит, что я занимаюсь ерундой. Что рисовать надо не для себя, а для потенциальной аудитории.

— То бишь, не для души, а для денег?

— Именно.

— А ты учился этому?

— Я художественную школу закончил. Отец настаивал, чтобы я и дальше шёл по его стопам, но я не захотел делать рисование своей профессией.

— Почему?

— Просто видел отношение отца к творчеству. Слишком… материальное отношение, на мой взгляд. И не захотел становиться таким же материалистом. Рисование для меня прежде всего удовольствие, другой мир, куда можно спрятаться от этого.

Я молчала, рассматривая картины.