Нет, не бред благочестивый,

Не безумство фанатизма -

В наши дни корысть и алчность

Их толкают на убийство.

Все вперегонки стремятся

Захватить земные блага,

И свирепо, в вечной драке

Каждый рвет себе кусок.

Да! Имущество народа

Похищает одиночка

И про собственность толкует,

Убежден в правах владенья.

Собственность! Права владенья!

О, лжецы! Злодеи! Воры!

Так нелепо и коварно

Может лгать лишь человек.

Посуди, ну кто же видел

Собственников от рожденья?

Ведь на свет мы все выходим

Даже без кармана в шкуре.

Разве на своей обертке

Кто-нибудь из нас имеет

Этакий мешок особый

Для украденных вещей?

Только людям, только тварям,

Что в чужую шерсть рядятся,

Выдумать пришлось нарочно

Этот воровской карман.

Их карман -- да он природе,

Так же как права владенья

И как собственность -- противен!

Человек -- карманный вор!

Сын! Тебе я завещаю

Ненависть мою святую.

Здесь, на алтаре, клянись мне

В вечной ненависти к людям!

Будь врагом непримиримым

Угнетателей проклятых,

Лютым их врагом до гроба!

Клятву, клятву дай, мой сын!"

И поклялся Корноухий

Ганнибал. Луна струила

Желтый свет на Камень Крови,

На мохнатых мизантропов.

Как исполнил медвежонок

Клятву, позже сообщу я.

Будет он в другой поэме

Нашей лирою прославлен.

Ну, а что до Атта Тролля,

Мы пока его оставим,

Чтобы скоро тем надежней

Поразить медведя пулей.

Ты, крамольник, посягнувший

На величье человека!

Протокол мой я закончил,

Жди облавы завтра днем.

ГЛАВА XI

Как под утро баядерки,

Зябко ежась, дремлют горы.

Как рубашки, свежий ветер

Зыблет белые туманы.

Но, срывая сумрак чуждый,

Светлый бог красавиц будит,

Озаряет, изумленный,

Их нагую красоту.

До зари с Ласкаро встал я

На охоту за медведем.

Долго шли и ровно в полдень

Вышли мы на Pont d'Espagne,-

Мост, из Франции ведущий

В землю варваров на запад,

В землю варваров-испанцев,

Лет на тысячу отставших.

Лет на тысячу отставших

От Европы современной.

Немцы, варвары востока,

Лишь на сотню лет отстали.

Робко медлил я покинуть

Землю Франции святую,

Эту родину свободы

И любимых мною женщин.

На мосту сидел испанец,

Музыкант в плаще дырявом;

Нищета гнездилась в дырах,

Нищета из глаз глядела.

Струны старой мандолины

Он терзал костлявым пальцем.

Эхо в пропасти, дурачась,

Передразнивало звуки.

Часто вниз он наклонялся,

И, смеясь, глядел он в пропасть,

И бренчал еще безумней,

И такую пел он песню:

"У меня ли в сердце -- столик,

Золотой есть хитрый столик.

Чистым золотом сверкают

Золотых четыре стула.

И сидят четыре дамы,

Золотой убор на каждой.

И играют дамы в карты.

Всех обыгрывает Клара.

Обыграет -- и смеется.

Ах, в моем ты сердце, Клара,

Вечно в выигрыше будешь:

Все ты козыри взяла".

Я прошел, подумав: "Странно!

Почему поет безумье

На мосту, соединившем

Мир испанский и французский?

Иль оно для наций символ

Их идейного общенья,

Иль бессмысленный заглавный

Лист народа своего?"

Только ночью добрались мы

До гостиницы убогой,

Где, дымясь в кастрюле грязной,

Грелась ollea potrida.

Там вгусил я и гарбанцос,

Тяжких, твердых, словно пули,

Несваримых и для немца,

Что на грузных клецках вскормлен.

Но кровать затмила кухню:

Вся наперчена клопами!

Меж врагами человека

Злейший враг -- ничтожный клоп.

Лучше бешеная ярость

Тысячи слонов, чем злоба

Одного клопа дрянного,