— Интересно, — сказал, глядя в черноту оврага; может, видел там расходящиеся круги. — И зачем ты это сделала?

Убегать было поздно. Или ее защитит амулет, или… уже ничего, и это вернее. Собрав силы, она ответила:

— Я тебе поверила.

— И что с того? Остальные двое тоже поверили.

— Да.

Он сделал шаг, небольшой, выходя из тьмы. И еще один, но смотрел по-прежнему на воду:

— Там ведь не только стрела? Там и дротик? Как же тебе позволили?

— Они спят…

— Почему? — он стоял совсем рядом с ней.

— Я… — говорить оказалось трудно, куда тяжелей, чем выдать друзей недавно. — Хорошо помню тот день у тебя в доме. Смотрела, как песок пересыпается в колбе… Не могу испытывать это снова.

— Почему? — снова спросил, ничего не добавив, но и так было ясно.

— У меня тогда все же была надежда. А тебе надежду никто не даст.

Он не ответил, тогда Нээле прибавила отчаянно, не в силах больше держаться:

— Теперь ты сможешь уйти.

— Ты сумасшедшая.

— Нет. Может быть. Просто…

— Ахэрээну… — сказал он, и девушка не поняла, к чему это было. Он вспоминает Опору? Да и странно сказал, словно каждый звук разглядывая на просвет.

— Ты вернешься к мальчику? Ведь хотел этого.

Энори качнул головой, произнес медленно, будто обдумывая.

— Нет. Мне теперь нельзя.

— Но как же…

— О нем позаботятся.

— Кто?

А Энори уже стоял на самом краю овражка, не боясь оползня:

— Там глубоко и вода еще течет после ливня, снесет по течению дальше, — голос звучал отстраненно: — С дротика смоет кровь сразу, но стрела освящена и дольше удержит ее. Около суток, пожалуй.

— Невозможно, — почти прошептала. Себе-то зачем она врет? Если брат Унно знает об этом, если он скажет… Лиани может рискнуть, попытаться достать. Снова она приносит беду.

— Иди сюда, — сделал несколько шагов в сторону, поманил. — Здесь, у коряги. Если вдруг… и он погибнет, если спустится в другом месте. Земля еле держится на корнях.

Нээле отвернулась, мотнула головой, отошла от края, чувствуя, как пылает лицо.

— Я не спрашивала об этом.

— Сними амулет, — попросил Энори. — Убери пока что его.

Девушка подчинилась; не сразу вышло — пальцы дрожали, путаясь в шнурке и выбившихся из узла прядях волос. Справилась, повесила на ветку рядом.

— Ты не сказал им про меня. Про то, что я выдала…

— Я не размениваюсь на мелкие пакости. В первый раз, когда мы с ним говорили, ты была мне нужна как орудие.

— А во второй?

Не ответив, он поднял руку к ее лицу, кончиками пальцев легко, осторожно и медленно провел по щеке. Смотрела ему в глаза, впервые прямо, не опуская ресниц.

Хоть не обладала ночным зрением совы, поняла: изменилось что-то. Энори будто прислушивался к чему-то внутри себя, а может, и разговаривал даже с кем-то. Странное у него стало лицо, немного растерянное, самую малость испуганное, и при этом решительное.

Он отвел в сторону кисть и потянулся к висящему на ветке освященному кусочку дерева. И коснулся его.

Захрустели, ломаясь, сухие ветки на земле — кто-то бежал сюда.

Энори отступил в ночь. Нээле показалось, что на месте, где он стоял только что, зажглись несколько светлячков, вспыхнули — и погасли.

**

Безделье никогда и никого не могло защитить от тяжелых мыслей, и Лайэнэ стала навещать прежних девочек-учениц. Ее просили изменить былой привычке и заняться ими плотнее, и взять новых, но она не хотела давать обещаний.

Каждый вечер приходила в парк на краю своего Квартала, поднималась в стоящую на возвышенности беседку. Смотрела, как солнце золотит далекую крышу. Могла бы отправиться туда, к дому, пройти мимо ворот, но зачем? Там сейчас много стражи. Внутрь не пустили бы, и задержаться, постоять рядом не дали.

Новости сами находили ее.

Знала, что Макори нет больше в живых, Рииши вернулся из Тай-эн-Таала и сейчас в отдаленном поместье вместе с Майэрин. Их вроде бы трогать не стали. Что Тайрену забрала дальняя родня куда-то в предместья, и охраняют сразу местные и пришлые.

А про него знала только, что он еще здесь, во всех смыслах этого слова. И что, видимо, это не надолго.

Вскоре незнакомый посыльный передал ей бумагу. Документ был составлен в лебединой крепости Ожерелья, подписан там и в дате заверен двумя свидетелями. Никто не сможет оспорить законность, даже если после даритель лишится всего имущества.