— Если это правда, с рухэй мы справимся и при новой войне; нет, не так: не пропустим их, — так же задумчиво добавил брат Унно. — А ты, значит, снова в Сосновую? И не передохнешь?

— Попробую опять попроситься на службу, вдруг…

Он не спешил уходить сей же час; Нээле видела, что тень с лица Лиани сошла, и он был задумчивым, даже грустным. Больше не избегал ее, обращался, как раньше, и все-таки что-то было иначе; но, может, это от нее исходило?

Девушке все были рады здесь, а она затосковала. Разговор с братом Унно утешил ее немного; когда Лиани нашел ее, Нээле сидела на лавочке в дальнем дворике, смотрела, как стрижи пытаются расписать закат черными штрихами.

— Ты знаешь, я все сделаю для твоего счастья, все, что смогу. Но я хочу, чтобы ты от души ответила мне, хочешь ли стать моей женой.

— Обними меня, — попросила, вставая. — Крепче.

Прижалась, как никогда раньше, ощущая целиком его тело и не совсем понимая уже, где бьется чье сердце.

Потом отстранилась.

— С тобой я теперь всегда буду только честной. Ты — человек, встреча с которым для женщины подобна чуду. Ты мне дороже всех, я с радостью бы согласилась. Но я не могу, потому что дважды я подставила под угрозу твою жизнь — и один раз честное имя твоей семьи, и понимала это. Нет, не тогда, когда ты сам меня увез, тогда решал только ты. А когда я согласилась на подлог, зная, что будет, и что люди погибнут, когда выбросила стрелу и когда сбежала за вами следом. Но в побеге я не обвиняю себя, лишь в том, что он мог принести. Ведь Энори нашел меня первым. И я рассказала всё.

— Он…

— Нет, он не тронул меня. Не пытался испугать, применить силу. Я сама, только сама.

— Ты хотела помочь нам выжить, — хвала Небесам, догадался, и не пришлось говорить то, что звучало бы жалким оправданием. — Но почему ты настолько не верила?

— У меня всегда было плохо с тем, во что верить…

Глупо было упорно смотреть в землю, и она отважилась поднять глаза. Непонятным было застывшее в его чертах выражение. Чего-то он все еще ждал, но она не понимала, чего.

— Ты останешься здесь? — спросил. Все еще слишком близко стоял, но не пытался снова обнять или хотя бы взять за руку.

— Нет, в монастыре мне больше нет места. Брат Унно — или, может, теперь он возьмет другое имя — намерен вернуться к сестре, как поправится. Пока мы уйдем вместе, позаботимся друг о друге, раз оба плохо знаем этот мир, а там…

— Что же ты будешь делать?

— Вышивать. Это я умею, и это никому не приносит зла. В конце концов, я ехала в Хинаи за этим.

— Я могу… надеяться, что ты передумаешь?

Она грустно улыбнулась:

— А разве то, что я сделала, перестанет таковым быть?

Была благодарна за то, что облегчение не отобразилось на его лице. Хотя, может, он и сам еще не был уверен… Одно Нээле знала твердо — той безоговорочной веры в нее у Лиани больше нет. Он принял ее разной — и полубезумной, и подозреваемой в воровстве и убийстве, и ловкой особой, якобы выбравшей роскошь, и монастырской пророчицей, но последних поступков принять не хотел и не мог.

И все-таки был готов прожить с ней всю жизнь, и можно не сомневаться — заботился бы до конца. Вот поэтому уже она не могла.

Что ж… одну сказку она выбрала и отпустила, теперь наступила очередь и второй.

**

Когда Тайрену передали подарок, родня, которая теперь под угрозой смерти отвечала за наследника Таэна, долго думала, как поступить. Они дрожали за себя каждый день, хотя их родство с Домом мальчика было дальним, и сами никогда не мешались ни в политику, ни в войну, занимаясь торговлей.

А сегодня Тайрену, несмотря на обычную замкнутость, неожиданно рассказал няньке свой сон.

— Мне снился большой белый зверь с крыльями, я не помню точнее, — задумчиво сказал мальчик. — Но, кажется, понимаю, кто это мог быть…

Его здоровье с каждым днем улучшалось, понемногу, но ощутимо, и это удивляло людей — словно павший Дом отдал всю надежду мальчику-наследнику.

А Тайрену кого-то ждал, упорно, даже когда говорил с другими, чувствовалось, что готов в любой миг оглянуться на некий голос или сигнал. Но ничего не случалось.

И вот явился посыльный….

Имя женщины-дарительницы было им, конечно, известно. Но из письма, которое она прислала, не совсем ясно было, от нее эта вещь или лишь передана по просьбе. Сама же она просила передать мальчику лучшие пожелания, словно хорошо знала его.

В шкатулке лежала белая морская ракушка, большая, колкая, торчащая лучами, словно снежинка; весьма недешевый дар. В ней, как во всех ей подобных, жил далекий размеренный гул, дыхание моря. Вряд ли ее могли отравить или задумать иное зло, и, поколебавшись, подарок отдали Тайрену.

Тот долго смотрел в шкатулку, не касаясь, и неясно, что в этот миг думал: его чувства давно никто не мог прочитать. Потом осторожно взял, будто опасаясь сломать, приложил к уху, слушал долго-долго. Наконец опустил руку.