— Мужчина. Жертва ДТП. Переломы ребер от удара подушкой безопасности, разрыв диафрагмы… Там больше по части кардио и общей хирургии. Для тебя ничего интересного.

Это как так? С каких пор ординаторам не нужно развиваться разносторонне?

— И вы бежите, потому что там ничего интересного? И что делает на операции Капранов, если нейрохирург там не нужен? — удивляюсь.

— Ну, не совсем ничего. На месте ДТП просверлили череп, чтобы снизить давление. Но решили, что надо начинать с общей хирургии и кровотечение не опасно. Пациента уже пару часов оперируют. Капранов пришел недавно. Ничего особенного, обычная трепанация.

— Ну и что? После всего случившегося во мне адреналина часа на два бессонницы…

Кстати, что с этой девушкой? Вроде, у нее уже интернатура заканчивается, а ведет себя как в первый день.

— Устала, наверное. Не хочешь за ней последить?

— Последить за тем, чтобы она отвезла пациента в палату? Она что, этажи путает?

Наш кардиобог ведет себя странно. Может быть, это он устал? Или переживает за меня из-за Арсения? Не знаю, в чем дело, но собираюсь выяснить.

Пациенту досталось больше, чем сказал Горский. Капранову приходится не очень легко, только не понимаю, почему он взял на операцию Архипова и не стал вызывать меня. Вроде бы, когда работает несколько бригад, со своими людьми привычнее. Может, Павла устроила очередную взбучку — на нее ведь временами находит. Она то сидит себе смирно, то начинает метаться и сходить с ума в попытке изменить все, что ей не по нраву, за час.

Когда Горский присоединяется к операционной бригаде, он кивает на меня. Капранов бросает короткий взгляд вверх и тут же возвращается к пациенту, что очень странно. Ни шпилек, ни подколов по поводу моих ночных бдений. С другой стороны, не до меня сейчас. Хирургам не удается остановить кровотечение из легочной артерии. Мужчина на столе — явно не фанат здорового образа жизни… Ткани рвутся, заплатки не держатся. Фигово у них дела. Краниотомия прервана, все внимание направлено на грудь пациента, медсестры только успевают пакеты с кровью менять.

— Привет, — слышу знакомый голос и недоверчиво оборачиваюсь. В нашем операционном блоке… Дима Дьяченко?

— Ты… что ты здесь делаешь?

Его вызвали для консультации? Или из-за меня? Неужели Горский нажаловался? Нет. Не может быть. Дима бы не успел доехать так быстро.

— Пойдем со мной, по дороге объясню, — зовет с обманчивой легкостью в голосе.

— Что происходит? — спрашиваю испуганно, в воздухе так и пахнет неприятностями. Заранее начинаю паниковать.

— Расскажу, но не здесь.

В голову внезапно приходит мысль, что все окружающие ведут себя очень и очень странно… Поднимаюсь так резко, что голова кружится. Но по ступеням спускаемся в гробовом молчании, и это ужасно нервирует. Наконец, не выдерживаю, хватаю Диму за руку и разворачиваю к себе.

— Говори, не тяни!

— Только спокойно, да?

— Я сейчас устрою тебе такое спокойно…

— Там, на столе, твой отец, — и уточняет, — Алекс.

Нет, я в курсе, кто есть мой отец, но это известный врачебный прием: надо объяснить так, чтобы дошло сразу — без дополнительных вопросов. Не «Мистера N больше нет с нами», а «Мистер N умер» или «там, на столе, твой отец — Алекс», без имени нельзя.

Знаете, я столько раз сама порывалась помереть, но по другую сторону баррикад оказывалась только в самом младенчестве, и… не ожидала, что это настолько шокирует.

— Что?! Я не верю, не может быть. — Мне хочется рассмеяться, ведь это просто нелепо. Там мужчина, да, определенно курильщик подходящего возраста, но он не может быть моим отцом.

— Мне позвонили час назад…

— Дима, я не могла его не узнать, я же…

— Как бы ты его узнала? По виду внутренностей на мониторе? Или по показателям приборов? Почти все тело закрыто.

— Я не верю тебе! Что с ним случись — позвонили бы. Мама или кто-нибудь еще. Или… или они, как всегда, оградили меня и позвонили Диме — человеку, который лучше всех знает, что со мной делать в случае чего. О, это на маму очень похоже… Тогда-то до меня и доходит, что, возможно, никто и не думал шутить…

Я срываюсь с места, пролетаю через весь операционный блок, едва маску не забываю, но когда оказываюсь внутри — первое, что слышу:

— Разряд! — Но пульса нет. — На триста! Разряд.

Да, это мой отец. Кто, дьявол его побери, еще может начать умирать в такой неподходящий момент?! Кислорода все меньше. Мне знакомы эти симптомы. Удушье, скачущее по грудной клетке сердце и боль. Боже, не дай мне отключиться, пока не восстановят синус. Его же не могут не восстановить, в самом деле?