Пока Мурзалиев с Капрановым изучают мою карту (первый доказывает свою власть, второй — что не сунуть нос, куда не просят, он не в состоянии), я стараюсь не пялиться на последнего из присутствующих. Но это безумно сложно, потому что Харитонов тем же меня не балует. И когда мы на краткий миг все же встречается взглядами, это оказывается удивительно неловко. Мне непривычно знать, что он меня видит. Раньше только чувствовал, а теперь эти два компонента в сумме дают просто безграничную осведомленность, и легкая, непринужденная улыбка, с коей я познакомилась лишь недавно, такая светлая и изумительная, будто вновь превращает его в моего английского пациента. Убежать бы, развернуться и прочь! Я зря приехала.

Но никуда я не делась, до операции допущена ровно на три часа, а потому стою над распластанным на столе телом пациента, в то время как Капранов многозначительно поигрывает пальцами, будто не знает, какой из новых, сверкающих инструментов зацапать первым. Не использовать, только подержаться. Его невозможно не понять. На оборудование здесь не поскупились. Может, Рашид и гад, но он активно оперирующий хирург, у которого нет недостатка в средствах, и, естественно, операционные оснащены на зависть. Обидно даже.

— Я чувствую себя несчастнейшим из смертных, потому что не перепробую и половину игрушек, — сообщает Капранов. — Но у меня есть утешительный приз.

Молчу в ожидании продолжения, а он лишь:

— Ты должна была спросить: какой.

— Какой? — повторяю послушно.

— История твоего бурного джин-тоника с Рашидом.

— Нет! — рявкаю, опасливо стреляя глазами вверх — туда, где в окошке видны головы Харитонова с Мурзалиева.

— Один шаг от стола, — злорадно сообщает Капранов.

— Вы серьезно? Это же совершенно…

— Топай! Живо.

— Не выйдет! — шиплю.

— Еще как выйдет. Мой ординатор выйдет. Отсюда и вон в ту дверь, — скалится наставник, указывая десятым скальпелем в сторону раковин.

— За что мне все это? — И хотела бы схватиться за голову, но это не стерильно и приходится контролировать эмоции. Делаю шаг назад. — Ведь раз в жизни напилась…

— Ты, наверное, не в курсе, но именно так и начинаются лучшие истории, — философски подмечает Капранов, подмигивая. — Давай-давай.

Нет, ну в конце концов, ничего криминального не было. Отказ от операции после экзаменовки у Мурзалиева, это уж чересчур!

— Я как раз поскандалила с Павлой, а та меня отстранила, и казалось, что терять нечего, так почему бы не напиться с горя. — Здесь раздается предвкушающе-понимающее «ммм». — Я заказала джин-тоник, и тут ко мне приклеился какой-то парень. — Дальше — «уууу». — От него было не отвязаться — пришлось откупаться, чтобы он нашел себе подружку в другом месте. Тогда-то наш новый знакомый и появился.

— Вранье, — раздается из интеркома. — Сначала вы с ним что-то обсуждали, и совершенно однозначно ткнули в меня пальцем.

Радуясь, что под маской не видно алеющих щек, грустно посматриваю на часы. На приготовления ушло без малого полчаса. Эдак я даже за зажим подержаться не успею… А кое-кто, между прочим, мог бы и не подыгрывать. План мести стремительно вызревает в моей голове, обрастая пугающими подробностями.

— И снова шаг назад, пока у одной врунишки не вырос длинный-длинный нос! — хмыкает Капранов, отвлекая мстительную меня. — Кстати, еще пара штрафов, и ассистировать мне будет Мурзалиев, а ты лунной походкой до самой Павлы пойдешь! Отмотаем назад: итак, о чем вы говорили с надоедливым и почему ты указала на Мурзалиева?

Молчу в попытке придумать внятное вранье, потому что признаться перед всей операционной бригадой, что мне с первого взгляда понравился их руководитель, который кинул исследования отца, как минимум унизительно.

— Потому что, когда парень спросил, чье общество я предпочту ему, я выбрала единственного человека, который не показался мне неудачником. Как думаете, угадала?

— Вот видишь, и ничего криминального. Держи конфетку, — говорит Капранов, протягивая мне ранорасширитель.

Кирилл

Капранов голосит на всю операционную песню, целью которой является доказать Жен Санне, что негоже русским людям восхвалять зарубеж, порой с грохотом швыряя в лоток окровавленные инструменты. Его протеже, однако, сохраняет пугающее спокойствие и сосредоточенно орудует в теле пациента какой-то длинной штукой с ручками как у ножниц. Поскольку я уже присутствовал на операции Капранова (в качестве пациента), то не очень сильно удивляюсь происходящему, а вот Рашид задумчиво потирает подбородок. Знаю, почему не ухожу я, но с ним-то что? Зачем он здесь? Мысли одолевают очень неприятные, и вообще внутри все клокочет от ревности. Спорю, Жен и сама не рада тому, чем обернулась встреча в баре, но было бы глупо полагать, что Мурзалиеву ее признание не польстило.