От мыслей о ее операции в груди что-то тянет и хочется на кого-нибудь наорать, врезать по чему-нибудь… Никогда не понимал, как можно объяснить словами, что чувствуешь. Бесит — бьешь, нравится — ласкаешь. Вот и вся премудрость. Костяшки пальцев у меня всегда красноватые, хотя в последнее время, как уже говорил, я существенно присмирел.

— Добрый день, я доктор Архипов. Как себя чувствуете? — говорит молодой врач, появляясь в дверях палаты. Выглядит он крайне уверенно, несмотря на юный возраст. Ровесник инопланетянки, наверное. Значит, не полноценный доктор, а так, недоучка.

— Что со мной случилось? — спрашиваю, решая проверить слова Карины, и, заодно, понять, сколько мне валяться на дерьмовых простынях.

Он не отвечает: светит фонариком в глаз, пытается заставить следить за пальцем, но мне его игры в великого целителя неинтересны. Подчиняюсь только чтобы отвязался побыстрее.

— Что произошло? — спрашиваю настойчивее.

— ДТП, у вас сотрясение мозга. Можете назвать свое имя?

— Арсений Каримов.

— Сегодняшняя дата? — спрашивает, на ходу карябая что-то в карте.

— Зависит от того, сколько часов я проспал.

Архипов хмыкает, и, судя по всему, признает меня вменяемым, а затем наконец доходит до темы, которая интересна нам обоим:

— Помните что-нибудь?

— Ничего.

— Обычное явление после травмы.

— То есть я ничего не помню, и это нормально? — начинаю звереть. Как я должен понять, что со мной произошло? Терпеть не могу терять контроль над ситуацией, особенно когда на кону нечто важное.

— Сколько вы забыли? — уточняет парень.

— Несколько часов до травмы и после.

— Да, это нормально. Вы попали в аварию, и организм просто пытается защититься, как умеет.

— Мне сказали, что меня привезла сюда Евгения Елисеева, и как же это так получилось?

— Мы точно не знаем, — мрачнеет доктор.

Здесь вообще хоть кто-нибудь что-нибудь знает? Это начинает раздражать.

— Как Жен и Алекс?

— Простите, но вы им не родственник, и я не имею права сообщать конфиденциальную информацию.

Впечатляет. Ни хера-то не знают, а даже то, что знают, не в состоянии сообщить. Мне все больше нравится это место. Хотя… скоро мне позволят вставать, и я смогу взглянуть на Алекса и инопланетянку собственными глазами или, возможно, Карина вспомнит о том, что неплохо бы и со мной новостями поделиться.

Всерьез опасался, что вместо вещей Ян привезет мне пять бутылок водки и скажет, что с ними любая ситуация улучшится, но, к счастью, этой ленивой заднице хватило ума подключить Ви. Блонди собрала все, что может понадобиться пациенту. Удивлен, что юриста для составления завещания не прихватила. И, кстати, она вообще до странности присмирела: не язвит, не юлит, навещает исправно. По взглядам обитающей в моей палате Карины, которую пускают в реанимацию лишь набегами, понимаю, что она удивлена. Еще бы, я приезжал к ним домой с Жен, а теперь явно вожу шашни с ее кузиной. Но Карина не задает вопросов. Мне даже кажется, что она никогда не задает вопросов.

Такие вот «понимающие», как она, опасны, потому что бывают разных типов, и различить их бывает непросто. Одни ищут в каждом те же симптомы, что и у себя в попытке доказать, что они не единственные пострадали от рук беспощадного мира. Другие — выгоду, даже когда еще не представляют, как использовать добытую информацию; а третьи — искренне понимающие, они ближе к первым, но не бросают сочувственных взглядов и лишний раз с расспросами не полезут, потому что, по большому счету, им плевать. Карина либо из третьих, либо из вторых. Я пока не знаю, но в карты с ней играть это не мешает. А еще офигенно скрашивает досуг.

Только через два дня посиделок Карине сообщают, что Жен перевели из реанимации в кардиоотделение. Она вскакивает, в прямом смысле слова выбегает из палаты, но, вопреки моим ожиданиям, отлучается на считанное количество минут, а когда возвращается, на ее лице замешательство и чувство вины. Стоит около кровати и нервно теребит пуговки на жакете.

— Я не могу там находиться, — коротко поясняет она в ответ на мой недоуменный взгляд. Молча протягиваю ей колоду карт. Когда раньше что-то сильно раздражало, я начинал их тасовать — успокаивает. — Хочешь узнать, как у нее дела? — спрашивает. Киваю в ответ. Сам не интересовался, но по ее нежеланию выходить из четырех стен догадывался, что ситуация паршивая. — Ее сердце встало, и удалось запустить только через восемь минут. Это означает, что, возможно, будут неврологические нарушения. Речь. Память… Или что-нибудь еще. В себя она не приходит, врачи повторяют, что нужно ждать. Говорят, что мозговая активность присутствует, и это хорошо, но… когда даже не представляешь, как теперь все будет, это безумно тяжело. — Ее руки дрожат, и карты все время мнутся и рассыпаются, а я в тысячный, наверное, раз задаюсь вопросом: как я оказался у Жен в машине? Откуда мы приехали? Что случилось? Что я ухитрился так прочно и надежно позабыть?

Карина уходит домой, а я лежу и смотрю в потолок не в состоянии уснуть. Всю ночь не смыкаю глаз, вспоминая, как сам ждал пробуждения Полины, не уверенный в том, что оно нам обоим вообще нужно. Но Жен просто обязана выкарабкаться, в ней хватает и сил, и желания жить.

Жен

Я просыпаюсь среди врачей и проводов. Вся окружена и обвита. В палате и Дима, и Горский, и Капранов, и даже Павла. На мгновение становится страшно, что мне вырезали сердце и держат на аппарате в надежде заполучить донорский орган в ближайшее время. Были прецеденты, и ситуацию страшнее даже представить трудно. Я бы почувствовала, если бы мне вырезали сердце? Понятия не имею. Надо было оставить распоряжения о том, что так жить я не хочу. Не хочу. Облизываю растрескавшиеся от сухости губы.