Но чем больше времени проходило, тем больше сомнений у меня появлялось. У мужа было миллион возможностей развеять мои страхи, но он почему-то этого не сделал.

Я поднялась на этаж, который занимал наш офис, с пляшущими перед глазами чёрными точками от того, с какой силой грохотало в груди бешено бьющееся сердце. Машина Левандовского была припаркована возле Высоцкого, и это всего на мгновение успокоило меня. Успокоило, а следом я начала задыхаться от ещё больших страха и растерянности.

Стащив пальто, я бросила его на стол в приёмной, и выдохнула с облегчением — за дверью кабинета Адама раздавались приглушённые голоса. В одном из говоривших я безошибочно узнала мужа. Облегчение затопило волной, но лишь для того, чтобы исчезнуть и вновь вернуть мне ощущение слепящего вакуума, в котором я двигалась наощупь. Весь мир, в котором я жила последние дни вдруг показался настолько призрачным и хрупким, что любое прикосновение могло оставить от него лишь горстку пепла. И теперь, стоя перед дверью кабинета Левандовского, я испытывала ужасающее предчувствие чего-то огромного и неотвратимого. С чем столкнусь вот-вот, совершенно одна. Потому что Адама рядом больше нет.

Я всё же решилась — подняла руку и постучала, тут же входя в кабинет. Левандовский был не один — беседовал о чём-то с Юрием, и оба замолчали, повернувшись в мою сторону, когда я появилась на пороге. Я скользнула по Панову быстрым взглядом, лихорадочно соображая, что мне делать, если вдруг окажется, что причина в таком поведении Адама кроется в том, что он узнал о моей вчерашней встрече с Фогелем. Можно ли доверять юристу фирмы, как это делал муж? Можно ли рассказать обо всём в его присутствии?

— Адам Данилович, извините за опоздание, — проговорила я едва слышно помертвевшими губами. Грудь словно сдавило тисками, не дающими сделать следующий полноценный вдох. Я смотрела на Адама и боролась с желанием зажмуриться, чтобы только это ощущение чего-то фатального, что уже случилось, но о чём я пока только догадывалась, исчезло. — Принести вам кофе?

Короткий, прерывистый сон не принес никакого облегчения. Ворочаясь с боку на бок на диване в приёмной, Адам лишен был даже возможности ненадолго забыться. И чем больше времени проходило, тем сильнее, кажется, с каждой минутой, мучительно ныло где-то слева. Повисшая мертвым грузом на душе тяжесть неотступно давила, превращая ночь в кошмар почти без сновидений.

Поднявшись на ноги около шести, Адам направился в кабинет, где на столе его ждал початый ещё вчера графин с виски. Плеснул себе щедрую порцию и, заглотив ее одним махом, замер в кресле, прижав пальцы к вискам, и, слушая собственное дыхание, ждал, когда боль под действием алкоголя поутихнет, став почти незаметной. Ровно настолько, чтобы можно было вообразить, что ее нет вовсе. Ровно настолько, чтобы можно было обмануть себя, что событий последнего месяца не существовало.

Но они существовали. И с их последствиями ему придется скоро разбираться. Начиная от решения дальнейшей судьбы парфюма «Grey mouse» и заканчивая его собственной. С последней, впрочем, все было более, чем определенно.

А ещё нужно было найти новое жилье. В дом, где все дышало Евой, он больше возвращаться не собирался. Хотел попросту вычеркнуть все, что могло напоминать о ней. Отрезать одним махом этот кусок жизни, ампутировать, словно больную конечность. И ждать. Ждать, что когда-нибудь заживет, оставив уродливые следы, как напоминание о его глупости.

Видеть никого не хотелось. Но Адам знал, что если замкнется в этой боли, сосредоточившейся в куске плоти размером четырнадцать на десять, то погрязнет в ней, как в болоте, и чем дальше — тем труднее будет выбраться. На радость Фогелю. И Еве. Самое ужасное — Еве.

Он не думал, что сегодня она придет в офис. В конце концов, ее миссия здесь уже была завершена. И лучшее, что она могла теперь сделать — это исчезнуть. Лучшее и для себя, и для него.

В восемь утра он вызвал к себе Панова, чтобы дать ему распоряжения о предстоящем бракоразводном процессе. Удивительно, как Еве повезло — получила деньги от Фогеля, продав его, как Иуда Христа, и получит их вдобавок от него самого. Подумать только — он мучился угрызениями совести, что вмешал ее в этот брак, в то время, как ей это было только на руку.

Адам криво усмехнулся и налил себе очередную порцию виски, чтобы заглушить возвращавшуюся, как прилив, боль.

— Доброе утро, — поздоровался Панов, входя в кабинет. — По твоему виду не похоже, что ты что-то празднуешь, так в честь чего пьем?

— Отчего же, — протянул Левандовский, взбалтывая жидкость в бокале, — отмечаем мой развод.

— Мне кажется или ты этому не рад?

— Да я свечусь от счастья, ты что, не видишь? — Адам растянул губы в улыбке, больше похожей на оскал.