Он посмотрел на нее тяжёлым взглядом и молча развернулся, направившись к эскалатору.

— Подожди! — окрикнула Ника.

Адам не остановился, но следующая ее фраза заставила его все-таки замереть на месте:

— Это касается твоего нового аромата!

Сложив руки на груди, Левандовский обернулся и выжидательно посмотрел на нее, борясь с дурным предчувствием, неожиданно стиснувшим сердце колючей хваткой. Ника подошла ближе и заговорила, понизив голос:

— Я уже предупреждала тебя на счёт этой Евы, но ты меня не послушал, — она взглянула на него с сожалением, не спеша добавлять что-то ещё. Адам инстинктивно сжал руки в кулаки, чтобы не схватить Колчанову за плечи и не вытряхнуть из нее немедленно то, что она собиралась сказать, без перерывов на театральные паузы. Вместо этого Адам взглянул на часы и холодно сказал:

— Мне некогда. Говори скорее или иди к черту.

Ему страшно хотелось развернуться и уйти, чтобы не знать того, что должен был сейчас услышать. Адам чувствовал, что ему это не просто не понравится, а будет способно разрушить очень многое. Да, он очень хотел бы самообмануться и скрыться, ничего так и не узнав, но продолжал стоять на месте и ждать слов Ники, как приговора.

— Хорошо, — также холодно ответила она, — твоя секретарша сегодня в шесть вечера встретится с представителем Фогель-трейд, чтобы передать им формулу новых духов. За кругленькую сумму, как ты понимаешь. Я думаю, что она давно на них работает.

Первым желанием Адама было схватить Нику за шею и запихнуть ей обратно в горло каждое произнесенное слово, словно так можно было отменить то, что она сказала. Но это было невозможно, и сказанное повисло между ними, давя на него невидимым грузом и мешая нормально дышать.

Адам понял, что хаотично ищет объяснения и оправдания тому, что услышал. Было очевидно, что Ника преследует какие-то собственные цели, сообщая ему это. Возможно, все сказанное — не более, чем очередная ее интрига. Ему ли не знать, на что она способна? Поверить ей сейчас — значит, перечеркнуть все, что знал о Еве. Значит, перечеркнуть собственное к ней отношение. У Адама никогда не было причин не доверять своей жене — кроме слов Ники. Но также у него не было и причин верить Еве — кроме отчаянного желания делать это. В любом случае, голословным обвинениям он так легко доверять не собирался.

— Откуда тебе это все известно? — спросил Левандовский, с трудом сохраняя подобие спокойствия в голосе и на лице. Слишком неестественного, чтобы в него можно было поверить.

— У меня свои источники информации, — ответила Ника, внимательно глядя на него — с виду доброжелательно, но Левандовский ощущал этот взгляд так, будто на него смотрит стервятник, почуявший запах крови. — Не веришь? Я могу привести тебя к месту их встречи и ты все увидишь сам. Я ведь желаю тебе добра, Адам.

Он резко рассмеялся:

— Ты никому его не желаешь, кроме себя.

— Зря ты так думаешь. Мы ведь всё-таки были вместе…

— Где будет эта встреча? — прервал он ее фальшивые излияния.

— Я покажу тебе, — отозвалась Ника, — если поедешь со мной.

У него был выбор. Он мог послать ее куда подальше и уйти. И мучиться потом сомнениями, которые не дадут ему построить с Евой надёжного будущего. А ещё мог пойти с Никой и убедиться, что все, что она говорит — ложь. Или, если Ева всё-таки будет там — найти какое-то объяснение происходящему. Это гораздо лучше, чем молча сойти с ума, думая, что самый близкий человек мог тебя предать. Что все, что было между вами — ложь.

Да, всему должно быть какое-то объяснение. Просто потому, что он не знал, что будет делать, если не сумеет его найти.

Адам чувствовал себя отвратительно, стоя рядом с Никой в затененной части ротонды на Плотинке у резиденции губернатора. Все происходящее ощущалось им так, словно он невольно стал героем нелепого шпионского боевика или дешевой мелодрамы, где ревнивый муж выслеживает неверную жену. И это было мерзко настолько, что несколько раз он готов был уйти отсюда, но останавливал себя, зная, что это не принесет ему ни облегчения, ни покоя. И продолжал стоять, глядя, как мягкими хлопьями оседает на землю зарядивший в последние полчаса снег.

Первым у ротонды появился Фогель. Адам напрягся, борясь с желанием выйти и вытрясти из него душу. Но прежде, чем сделать это, он должен был убедиться, что Ева не придет. Что не виновата в том, в чем пытается обвинить ее Вероника.

Он узнал ее ещё издалека. Она вышла из такси на проспекте Ленина и направилась к Фогелю, держа в руках папку. Сердце Адама замерло и оборвалось, забившись вновь в незнакомом тяжелом ритме. Каждый удар отдавался в ушах глухим погребальным звоном, пока Ева неумолимо приближалась к ротонде.

Ника прильнула к нему так, что со стороны они должны были казаться влюбленной парочкой, решившей уединиться. Он не оттолкнул ее, будучи в состоянии только смотреть на то, как Ева с каждым шагом все ближе к Фогелю. И все дальше от него.

Он почти молился о том, чтобы она прошла мимо. Он. Почти. Молился. Он, никогда не знавший никаких молитв, сейчас отчаянно умолял кого-то свыше о том, чтобы каким-то чудом оказалось неправдой то, во верить никак не хотел.

И никогда бы не поверил, если бы не увидел собственными глазами в руках Фогеля папку, которую тот пролистал, давая Адаму возможность рассмотреть и узнать формулы и лабораторные записи, касавшиеся его флагманских духов.