попросил накинуть сверху пару-тройку малых медвежьих шкур, и мы ударили по рукам.

Вот и заключен первый торговый договор.

Когда я оделся, хозяин проводил меня до выхода, поймал мой взгляд обращенный на

его нарты и, понимающе кивнув, с широкой улыбкой пообещал сделать такие же.

Сделать и обменять их молодому охотнику на что-нибудь интересное.

Мы со стариком поняли друг друга.

Пожав его ладонь, я заторопился вниз по склону. Усталый от тренировки и сытно

накормленный организм требовал только одного – спать! И желательно в тепле, на

мягкой перине, и чтобы спать долго-долго… Но тут ленивца в моей душе ждало

горькое разочарование – спать я буду в норе, лежать на паре не слишком мягких, но

теплых шкур и спать буду недолго. Перехвачу три-четыре часа – и в Бункер.

Что ж…

Информация прибавляется. Колеса торговли медленно закрутились. Жизнь снова

становится интересной.

***

Спал я в сугробе, четко следуя плану.

И прекрасно выспался в свертке из медвежьих шкур. Именно что выспался – несмотря

на чуткость и прерывистость сна.

Наверное, эта «прерывистость» и вытащила из закутков моих воспоминаний зыбкое

сновидение о давным-давно состоявшей ссоре с той, кого я довольно

продолжительное время считал спутницей жизни. А путеводной нитью к затерянному в

глубинах разума воспоминанию послужила мысль о том, что несмотря на свою

запасливость, умелость и работоспособность, что вместе рождают такое понятие как

«домовитость», Апостол Андрей был очень одинок.

Одинокий древний старик чем-то похожий на пустынного отшельника, что добровольно

отказался от самого из страшных мирских соблазнов и грехов – пустопорожней

болтовни с себе подобными.

И он вроде как счастлив. Но при этом он все так же одинок.

С этого и началась тогда та мерзкая ссора, что расколола наши отношения. Все

началось, когда она поняла, что я решительно настроен если не против детей, то

против спешки с их заведением. Ее тогда покоробило само это выражение «заведение

детей». Вспыхнув странной темной злостью, она резко ответила, что дети это радость

жизни и их как свиней не заводят – их появления ждут как благословения.

Чушь…

Дети важны. Продолжение рода. Те, кому трудившиеся всю жизнь над преумножением

состояния родители передают в конце своего пути все нажитое, уповая, что правильно

воспитанные дети не пустят родительское наследство по ветру. Но дети – это не

главная жизненная цель. Во всяком случае – не для меня. Если однажды приоритеты

и поменяются, то нескоро. Зачем так торопиться, если мы еще молоды и столько всего

не повидали, не пережили, не испытали? Дети послужат якорями, что намертво

привяжут нас к одной и той же территории. Придется отменить планов, порушить все

замыслы… Нет! Рано! Пойми! Но она не желала слушать… и именно в той ссоре она

подобно дротику метнула свой пропитанный удивительной злобой аргумент,

попытавшись поразить меня прямо в сердце…

«– Пройдут годы, пройдет жизнь – и ты будешь умирать одиноким больным стариком

тоскливо глядящим в окно на пустую дорожку своего роскошного дома. И никто – ты

слышишь меня? Никто! – не придет тебя проведать! Потому что нет у тебя того, кто бы

мог проведать старика! Потому что – как ты там сказал? – потому что «заведение

детей» тебе не по нраву. И вот жизнь прошла в трудах и заботах – и ты будешь

умирать на куче нажитого золота, которое некому завещать! А вместе с тобой будут

умирать все живущие в тебе истории о пережитом и увиденном, истории, что некому

рассказать! Не будет рядом с тобой восторженно слушающих детишек с горящими

глазами! Некому будет подарить мягкую игрушку и некого будет ласково погладить по

непослушным волосам! И ни у кого не мелькнет в глазах искра узнавания, когда ты,

тяжело опираясь на палку, будешь хромать по дорожкам холодного осеннего парка,

подобно больному псу бродя вокруг мест, где ты когда был счастлив! Где ты когда-то

был не один! Понял?! Ты слышишь меня?! Слышишь?!

Это искаженное даже не злостью, не яростью, а чем-то истерично-безумным красивое