Поймал! Ну и ладно!

— Ведьму никто не тронет. Остерегутся, — уже не так уверена в том, что до столицы доберусь живой, пропищала я.

— Ну да. Ну да, — покивал то ли мне, то ли своим каким-то мыслям мужчина. — Ладно, ступайте тогда. Светлой дороги.

Что, правда?! Вот так просто отпустит?

— И вам светлых дней! — пожелала я ему, сначала пятясь, а после развернувшись и чуть не бегом пипустила подальше от странного незнакомца.

И только когда уже лес перешёл в пролесок, деревья поредели, а солнце очень кстати выглянуло из-за горизонта — оглянулась. Шагах в двадцати стоял огромный чёрный волк и смотрел мне вслед.

И мне снова стало не по себе. Упаси Светлый мне ещё их когда-нибудь встретить. Странные какие-то… Нормальные люди ночью по лесу не шастают.

Точно вам говорю.

В трактире «Пятый угол» яблоку негде было упасть. И точно не из-за первого весеннего холодного дождя. Мужики собирались за столами в большие компании, обнимали кружки с элем и что-то очень живо обсуждали. На меня никто и внимания не обратил. Что само по себе странно, потому как гости Сиорна — чуть не личные гости каждого его жителя. Традиция такая.

Стянув на ходу уже намокший, но ещё не промокший насквозь плащ, я в первую очередь возблагодарила мысленно тётку Шарину за предусмотрительность, а после, передёрнув плечами, окликнула хозяина:

— Гермель, ау! Ты где там? — позвала я довольно громко через пустующую стойку.

Странно. В трактире народу — не протолкаться, а его нет. Заболел?

— Ришка? — выпрыгнул из-под стойки юркий, как уж, Гермель. — Ох, напугала!

Гермель — старый материн знакомый, выходец из горного клана тихорнов. Что уже само собой подразумевает, что хозяин трактира «Пятый угол» из тех людей, которые считают день, прожитый без капельки обмана и не совсем честной выгоды — прожитым зря. Но в остальном такого отзывчивого и доброго дядьку в нашем мире редко встретишь. Мать всегда говорила, что если не заказывать у него выпивку, то лучше друга не найдёшь. Как и все тихорнцы он был низкий, худой, даже слишком, но эта немощность была обманчивой, так как пятидесятилитровую бочку с элем Гермель не только сам на плечи поднимал, но и нести мог чуть ни со столицы. Если ещё и досталась она ему за полцены…

— Опять эль водой разбавляешь, пока никто не видит? — насмешливо поинтересовалась я.

— Цыц! Раскудахталась! — замахал на меня руками трактирщик, позабыв, что так и сжимает в руке орудие преступления, то есть кувшин с водой, и расплескав её по полу и на себя. — Вот чёртова тень. Принесла тебя нелёгкая…

— Высохнет! — решила я успокоить старого пройдоху. — А что это за совет? — кивнула я на оживлённо беседующих мужиков. — Никак что-то случилось?

Гермель вздохнул, поставил кувшин с водой на столешницу под стойкой и грустно ответил:

— Случилось, Риш. Беда случилась, — поднял он на меня серые, как камень в горах, глаза. — В лесу люди пропадать начали. Чую-чую, всех убили. Вчера Севену нашли. Неживую. Радвел видел, мужик убивал. А потом — оп! — растворился, как не было! Севену единственную и нашли, ибо вспугнули убивца. Ох-хох! Ришенька, беда у нас. Беда… — и тут же трактирщик напрягся, как-то странно взглянул на меня и спросил: — А ты тут как оказалась?

— Лесом… — прохрипела я, чувствуя, как пересохло в горле. — Кха-кха… пришла.

Это же и меня могли… Ох, чёрт. И тут же память услужливо подбросила в огонь сухих щепок в виде образов двух мужчин, встретившихся мне в ведьмин час на лесной тропе. И то, как меня оборотень провожал до самой опушки. Неужто… да нет. Если бы хотели убить — убили бы. Хотя кто их, убийц, знает. Может, я статью не вышла… для убиения. И впервые в жизни я обрадовалась, что рыжая, худая и страшная.

— М-да! — оценив выражение моего лица, Гермель со стуком поставил на стойку глиняную кружку, поднял кувшин с водой, но после передумал и ушёл на кухню, чтобы вернуться с другим таким же — с вином. — Давай-ка за твою удачу Риш. Ты пока единственная девка, что из лесу пришла. И куда только мать твоя смотрела?

— Нет матери, — глотнув из кружки сладкого смородинового вина и справившись с испугом, упавшим голосом поведала я. — Умерла три недели тому…

— Как — умерла? — хлопнулся на высокий стул Гермель. И словно постарел вмиг.

А кто её знает, как… Я и сама не могу понять, как так случилось. Но в один день, вернувшись из лесу, здоровая Алайя сказалась больной, прилегла отдохнуть и больше не проснулась. Более того, когда я спохватилась — ужаснулась. Вокруг её глаз вздулись чёрные вены, а волосы поседели. Жуткое зрелище, до сих пор не дающее мне спать спокойно. Шептались, что это поветрие, но Шерринг быстро заткнул всем рты, и мать предали земле. Тоже очень как-то… поспешно.

— Вот так… — тяжело вздохнула я, не желая рассказывать каждому встречному о том, что видела.

— М-да-а… — опять протянул трактирщик. — Чую-чую, неспроста всё. Неспроста, Риша… Ох-хох! Алайюшка… — Гермель достал вторую кружку и щедро плеснул себе вина. — Прими Свет её душу… — отсалютовал он мне и опрокинул в себя содержимое своей посуды. Я, молча, отпила ещё чуть вместе с ним. — А она чувствовала… Говорила, что неладное творится…

Оп-па! А это новость. К слову, мне мать ничего не говорила. Совершенно.