— Стой здесь, — тихо приказал он и бесшумно прошел к двери, вероятно, не желая спугнуть посторонних, если они там были.

Встав немного сбоку он аккуратно подтолкнул дверь и, бесшумно открыв ее на пару дюймов, заглянул внутрь, сканируя все вокруг, а уже через секунду скрылся в глубине нашего с Джули жилища.

Я затаила дыхание, чувствуя, как от волнения выпрыгивает мое сердце, но уже через полминуты на пороге появился Барретт, жестом давая понять, чтобы я заходила, а сам неожиданно для меня вновь ушел в квартиру.

Облегченно вздохнув и на ходу набрав Джулии “Дома все в порядке. Не волнуйся”, я медленно прошла в зал и, наблюдая Барретта в нашей квартире, остановилась в проеме — ситуация была настолько странной, что я растерялась, не зная что дальше делать, а Барретт прошелся быстрым взглядом по нашей небольшой гостиной с маленьким островком-кухней и внезапно направился прямиком в мою комнату, безошибочно определив, где она. Не понимая, что ему нужно, я устремилась вслед за ним и, встав на пороге, наблюдала, как он сканировал хозяйским взглядом пространство моей скромной спальни.

Он стоял по центру комнаты, в очередной раз без разрешения вторгшись в мое пространство, и мне казалось, что моя маленькая спальня сжалась в его присутствии, будто в ней было слишком мало места для его энергетики. Это было настолько странно — чувствовать Барретта с его мощным энергетическим полем в своем мире и видеть, как этот мужчина уверенным взглядом изучает его. Подойдя к моему письменному столу, на котором лежал старенький потрепанный ноутбук, он внезапно провел по нему рукой, будто хотел попробовать мой мир на ощупь и оставить на нем свои энергетические зарубки. Пройдясь глазами по стопкам учебников и конспектов, он поднял взгляд на переполненные книгами полки, на одной из которой стояла моя любимая фотография в скромной рамке: я — совсем еще маленькая, мне еще нет и пяти, папа держит меня на руках и целует в щеку, мама с другой стороны приобнимает меня и отца, а я посередине сияю от счастья и греюсь в лучах любви и заботы моих родителей. Барретт задержал внимание на фото и перевел взгляд на другое, чуть поодаль: здесь я уже взрослая, мне пятнадцать лет. Отец после сердечного приступа в больничной пижаме и с конусовидным колпачком на макушке сидит на кровати, а я сзади обнимаю его за шею, прижавшись щека к щеке. Здесь я счастлива, потому что отец остался жив.

— Это я папе устроила день рождения в больнице, — пояснила я ему, — он там лежал после сердечного приступа.

Так ничего и не сказав, он перевел взгляд на спинку стула, где висела моя аккуратно сложенная домашняя одежда — черные короткие трикотажные шорты и старенькая застиранная футболка моей мамы. Не желая, чтобы он думал, что я нищая и не могу себе позволить купить элементарную футболку, я пояснила:

— Это мамина футболка. Я ее ношу, сколько себя помню.

Пока Барретт сканировал мои вещи, я внезапно поняла, почему он здесь — казалось, будто он подтверждал ранее составленную им картину моего мира, а зафиксировав правильность, переходил к другой детали. В очередной раз промолчав, он подошел к моей маленькой односпальной кровати и, увидев на подушке трикотажную пижаму с узором из сердечек, прошелся уверенной рукой и по ней, в очередной раз прикасаясь к моему пространству и оставляя новую энергетическую метку в моем пространстве.

Повернув голову, Барретт направился к шкафу, который был настежь открытым после выманивания оттуда Тигра. Он прошелся хозяйским взглядом по верхним полкам с постельным бельем, затем по нижним — с аккуратно сложенными футболками и майками, и внезапно открыл выдвижной ящик с моим нижним бельем.

Мне стало совсем не по себе — он уже вовсе перешел все границы и орудовал в моем шкафу, как у себя дома!

— Там нет ничего интересного. Это мое нижнее белье, — недовольно проговорила я, подходя к нему, желая закрыть от него мое пространство, но Барретт, не обращая на меня внимания, по-хозяйски прошелся ладонью по моим трусикам с рисунком Белоснежки, задел еще одни — с узором из бантиков по всей ткани, и, так же невозмутимо задвинув ящик, бросил короткий взгляд на вешалки, где висели блузки, куртки, спортивные вещи, теплые кофты с капюшоном и джинсы, а у самой стенки мой пуховик для холодной погоды.

Мне стало совсем неприятно — будто он сравнивал меня со своими яркими женщинами, гардероб которых однозначно отличался изобилием нарядов, роскошью и дороговизной. “Да, мои вещи не из дорогих бутиков, как у твоей Саши, но чистые и аккуратные,” — так и хотелось мне сказать вслух, но я промолчала, чтобы он не подумал, что меня задевают его женщины.

Закрыв шкаф, он бросил взгляд на мой свернутый коврик для йоги, стоявший в углу, и я, сама не знаю почему, пояснила:

— Немного увлекаюсь йогой, но совсем несерьезно, просто для общего физического развития и гибкости.

А Барретт, вновь не удостоив ответом мою реплику, перевел взгляд на кресло в углу, накрытое пледом и моим мохеровым синим свитером, который уже давно забрал в свою полную собственность кот. Увидев, что Барретт заострил внимание на свитере в затяжках и рыжей шерсти, я тихо пояснила:

— Любимый свитер Тигра, любит на нем спать с тех пор, когда был совсем маленьким, — и я улыбнулась, вспоминая маленький рыжий комочек, свернувшийся на синем мохере. Барретт бросил на меня взгляд, и внезапно я услышала его ровный голос:

— Почему Тигр?

Вспомнив, как я нашла его маленьким, но агрессивным рыжим клубком со взъерошенной грязно-кровавой шерстью а также его суровую мордашку, нелюбовь к чужим рукам и грозное рычание, я вновь улыбнулась и ответила:

— Характер тигриный. Я его на улице нашла. Он совсем еще маленький был. На животе рана кровоточила, и ухо было отгрызено. Подрался с кем-то. Я его тут же в ветлечебницу понесла в этом свитере. А он, как только пришел немного в себя, доктора покусал, половину ветеринарки на уши поставил, ну и мне конечно досталось.