Брандо делает небольшую паузу и вновь говорит:

– Хейли, не забегай вперед. Сегодня был замечательный вечер, но это только начало. Нужно время, чтобы люди начинали узнавать тебя. Надо еще…

– Ты не понимаешь, - говорю я, в ярости поворачиваясь к Брандо, - Рекс Бентли - мой отец.

Точеная челюсть Брандо просто отвисла в этот момент, еще чуть-чуть и пробил бы пол.

– Что? Погоди… Я не понимаю. Ты уверена?

Я медленно киваю и вновь поворачиваюсь, чтобы смотреть в ночь, опираясь на перила.

– Это было сразу после его “синего периода”, когда он выпустил свои альбомы в Европе. Он приехал в Лос-Анджелес, купил огромный особняк, гору кокаина и снова начал выпускать хиты. Моя мама тоже была музыкантом. Она мечтала выпустить совместный альбом, но в итоге она пела как бэк-вокалист. Она понравилась ему, он записал с ней несколько песен, но в основном она просто помогала ему. И он сделал ее своим ассистентом.

Брандо до сих пор стоит с растерянным видом, потом произносит:

– Но он же был женат тогда…

– Да, - выпалила я с горькой усмешкой в голосе, - был. Вот почему он ее уволил тогда, потому что она забеременела. Он дал ей тысячу долларов и сказал ей, чтобы она “позаботилась об этом”.

– Вот, черт, - проговаривает Брандо с нотками гнева и недоумения.

– Потом родилась я, - продолжаю я, чувствуя, как накатывает ком к горлу и начинает щипать глаза, - мама прислала ему мою фотографию. И написала письмо, где рассказала, где мы живем, и как с нами связаться. Но он так и не ответил на письмо.

Рука Брандо крепко обнимает меня, но даже нахлынувшее чувство защищенности, заботы не может снять ту боль, которая колет меня изнутри. Он нежно вытирает мои слезы.

– Мама решила все мне рассказать, когда мне исполнилось двенадцать лет. К тому времени я уже была, - я замолкаю, чтобы проглотить боль, - я уже была влюблена в музыку. И я уже сделала выбор, что посвящу свою жизнь только музыке. Эта новость для меня была просто ошеломляющей, - я едва выговаривала слова, заикаясь и рыдая, - это было просто удивительно - что именно он мой отец. Я чувствовала огромную пустоту из-за того, что у меня не было отца, и я уже была согласна на любого, лишь бы был. На какого-нибудь неудачника или пьяницу, любого. И вместо них оказался он. Это сделало меня такой сча..сча..счастливой.

Брандо прижимает меня и гладит по спине, пока я пытаюсь унять дрожь и всхлипывания, чтобы продолжить свой рассказ дальше:

– У моей мамы все еще был его адрес, которым он пользовался только для личных писем. Я знала, что он проверял их сам, а не секретарь. И я стала присылать ему письма, фотографии, свои кассеты с собственными песнями. Честно говоря, я не знала, на что я рассчитывала. Возможно на то, что он впустит меня обратно в свою жизнь. Увидит, что во мне течет его кровь, кровь музыканта и поймет, что ошибался.
– Я качаю головой, осознавая собственную подростковую глупость.
– Да. Я почему-то решила, что он поймет, что совершил ошибку. Может он так поступил из-за наркотиков, своего образа жизни, или он испугался за свою карьеру. Я писала ему письма пять лет подряд. Пять долбанных лет! Сотни писем с подробным описанием всей своей жизни. Свои глубочайшие мысли, надежды и мечты. И одну самую главную мечту и надежду - чтобы у меня был гребаный отец!

Я не могу взять себя в руки. Раны слишком глубокие. Боль и горе заполнили все мои вены. Брандо с силой прижимает меня к себе, будто хочет вытолкнуть всю боль из меня.

– Хейли, - шепчет он мне, пока я плачу на его груди, - мне жаль.

Я пытаюсь собраться, вдыхая прохладный ночной воздух.

– Может, - произносит Брандо, вытирая мои слезы, - он не получал твои письма? Или может у него поменялся адрес? Или они отсеивались как письма фанатов?

– Все что ему требовалось сделать - это посмотреть на письмо, понимаешь?
– кричу я так громко и со злостью, будто передо мной был отец, а не Брандо.
– Все, что он должен был сделать – это посмотреть! Мы не были на чертовом Марсе; мы были в шести часах езды, в Санта-Крузе! Ничего за двадцать четыре гребаных года! Ни одного долбаного слова! Он просто струсил, у него не хватило духа исправить свои ошибки. Он должен был знать. Как можно за двадцать четыре года ни разу не захотеть посмотреть на свою дочь? И вот сегодня…он просто смотрел сквозь меня, словно я кто-то другой, но я-то знала. Я знала, что он врет сам себе.

Брандо молчал, но его взгляд был полон сочувствия. Он смотрел так, будто хотел избавить меня от этой боли, он хотел как-то помочь, но не знал как. Он подошел к столику и взял две банки пива, открыл и дал одну мне. Я залпом выпиваю почти половину в надежде, что холодный горький алкоголь поможет мне очиститься от неприятного вкуса после этих воспоминаний.

– Спасибо, - говорю я, вытирая последние слезы об край пледа.

Брандо кивает, облокотившись об перила балкона, крутит банку в руках, собирая свои мысли.

– Знаешь, я не могу посоветовать тебе как себя чувствовать, что думать. Я не могу тебе сказать, что надо сделать, чтобы перестало болеть. Но я знаю одно, что эта вся дрянь, которая вызывает в тебе столько боли и страданий, делает тебя сильнее, жестче.

Я опираюсь на перила, держа пиво над пустой улицей и наблюдая за скользящими тенями.

– Прости, - говорю я, - я никому об этом не рассказывала раньше.

– Все хорошо, - тихо отвечает Брандо.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом. Пожалуйста. Я больше не хочу об этом думать.