Затормозив под увитыми ломоносом въездными воротами позади грузовика Бенджамина, Челис вышла из машины прежде, чем он успел открыть ей дверцу.

— Пойдем. Отведу тебя к дружку, а сам посмотрю, что можно сообразить на обед. Хотя, боюсь. Перл уже что-нибудь приготовила.

— Я хочу, чтобы ты перестал называть Уолта моим дружком, — бросила она, идя за ним в маленькую квадратную комнату.

— Извини.

Бенджамин пересек комнату широкими шагами и крикнул экономке, что они хотят есть.

Челис нерешительно переступала по прохладному каменному полу. Ее внимание привлекла высокая узкая картина, наполовину скрытая за плотной завесой из комнатных растений. Она отвела в сторону стебель герани и всмотрелась. Это был оригинальный и очень умело выполненный сериграф Не совсем, правда, в ее вкусе — она предпочитала более четкую технику, — но замысел превосходный.

Вдыхая пряный аромат листьев герани, оставшийся на руке, она просмотрела другие картины и не была разочарована, но как следует изучить их не успела: вернулся Бенджамин с Уолтом.

— Вот ты где, дорогая. Пойдем, я покажу тебе, что я здесь нашел. По говорит, что лично знает некоторых из этих художников. Есть один… впрочем, сама увидишь.

Она отлично знала эти симптомы. Уолт загорелся. Только на пороге нового художественного открытия его бледные черты озарялись румянцем волнения.

Бенджамин, извинившись, отправился переодеваться, и она почувствовала на своем локте мягкую ладонь Уолта.

— Пойдем, дорогая. Эти сериграфы наверняка банальны, а что ты скажешь о пастелях? По не представляет, чем он владеет, и я намерен, прежде чем уехать из этого райского уголка, подписать с неким Л. Морисом контракт о персональной выставке. Какие у нас планы на ближайшее время? Нельзя ли отодвинуть Ранкина и Тодда на более поздний срок, а на их место…

— Уолт, ты не хуже меня знаешь, что у нас все забито на три года вперед!

— Можно кого-нибудь объединить, сделать выставку трех художников вместо двух, — настаивал он, но Челис покачала головой.

— Уже дана реклама.

— Я это все понимаю, но ты мне вот что скажи… — Он указал ей на большую пеструю пастель, изображавшую несколько обнаженных фигур, разбросанных на фоне папоротников и восточных ковров. — Как я могу пройти мимо художника такого масштаба, когда любую его работу у меня купят прежде, чем я успею ее вывесить?

Так вот что за картинки он смотрел, когда Бен поехал за ней! Шутник! Проглотив смешок, Челис несколько минут внимательно рассматривала пастель. Потом она изучила другие работы в той же комнате, а под конец обратила внимание и на саму комнату, большую, но обжитую и очень уютную. Потертые полотняные чехлы закрывали превосходную мебель. На кремовато-белых стенах висело не меньше дюжины неравноценных по качеству картин, темный деревянный пол был покрыт коврами самых разных цветов. На полках журналы, книги и, как завершающий штрих, огромная ваза стебского хрусталя с пионами в полном цвету. Челис внезапно поняла, что эта комната очень близка ей по духу — как и весь дом. Хотелось свернуться на этом длинном диване и вздремнуть в свое удовольствие.

Но, прежде чем она смогла бы осуществить это намерение, вернулся Бенджамин.

— Если вы готовы отважиться пообедать, то прошу к столу, — добродушно сказал он.

— Вот этот Л. Морис, — вежливо увещевал Уолт, входя вслед за хозяином в маленькую, залитую солнцем столовую, — подает некоторые надежды… немного грубовато, э-э, но очень милая непосредственность. Конечно, трудно что-либо обещать, но я могу попытаться продвинуть этого молодого человека. На этой стадии поддержка жизненно необходима для такого многообещающего художника.

Прикусив язык, Челис старалась не смотреть на мужчин. Все уловки Уолта она знала наизусть: преуменьшить свою заинтересованность, а потом медленно проследовать от безразличия к снисходительности и, когда жертва почти уже в руках, подступить с ножом к горлу, то есть с контрактом, и наложить лапу на любой мазок по бумаге или по холсту, который художник сделает за ближайшую сотню лет. Уолт всегда настаивал на исключительных правах на своих художников.

Челис уткнулась было в керамическую кастрюлю, но не выдержала и, подняв голову, встретила улыбку Бенджамина.

— Прошу прощения за это, — развел он руками, кивнув на нечто запеченное, содержавшее в себе, казалось, все оттенки серого цвета: зеленовато-серый, розовато-серый и еще какой-то неопределенный коричневато-серый. — Перл сказала, что на сладкое откроет банку персиков; это будет кульминацией обеда, если, конечно, не возможность ботулизма.

— Так вы говорите, что лично знакомы с некоторыми авторами собранных вами работ, — вновь начал Уолт, щедро накладывая себе сомнительную стряпню Перл. — А не знаете ли вы случайно, э-э, что-нибудь об этом господине Морисе?