ответу, как не знал ответ и вчера вечером.

Разве Дом хоть раз реагировал так раньше? Гэвин попытался вспомнить, но

ничего подобного в памяти не всплыло. Соседи всегда держались подальше от

Дома, попрошайки проходили мимо. Продавцы, что ходили по домам, могли

остановиться на тротуаре, вглядываясь, прищурившись, в решетки из кованого

железа и спутанные лозы, но никогда не подходили ближе. К дверям приносили

лишь доставку, иногда домой звонил врач, из магазина доставлял продукты

Дейв, а теперь заходила Дэлайла. С друзьями Гэвин предпочитал общаться в

классе или во время уроков физкультуры. У него не было тех, кто решил бы

прийти к нему в гости на выходных, не было даже родственников. Большую

часть его жизни был лишь Дом. И до сих пор это не казалось странным.

Он и не представлял, что когда-нибудь куда-то уйдет. В свои почти

восемнадцать он едва задумывался о том, что будет на следующей неделе. Но

он и не верил, что Дом думает, будто он будет жить там вечно и один.

Но после вчерашнего… он уже не был так уверен.

Гэвин мало знал о религии, – ему казалось, что люди вспоминают о ней, когда им нужно, и отрекаются, как только перестают в ней нуждаться, но он

помнил, как нашел старую Библию под расшатавшейся половицей в ванной. На

пол упал шарик из мрамора, укатился под деревянный шкаф, и он не успел

поймать игрушку. А камешек был его любимым – с вихрями полосок темно-

красного цвета – потому он опустился на пол, чтобы достать, прижал щеку к

холодному дереву и сунул руку в темноту и пыль. Его пальцы скользнули в

щель, где приподнялись две планки, и он нащупал потертую кожаную обложку

с тиснением. Гэвин вытащил находку, догадываясь, что не должен был брать

это. Бумага была тонкой, как лепестки цветка, и он удивился, как что-то может

быть таким хрупким и тяжелым.

Годами он читал по несколько отрывков за раз, в одиночку, сидя на краю

ванной.

«Я принадлежу возлюбленному моему, а возлюбленный мой – мне», Песнь

Песней 6:31. Несколько отрывков запали ему в душу, но этот – особенно. Ему

нравилось, что слова описывали отношение Дома к нему и его ответные

чувства. Они принадлежали друг другу. И изменение – легкое напряжение в

атмосфере – Гэвин почувствовал еще задолго до Дэлайлы; он знал: случится

что-то плохое. От этого ощущения у него сосало под ложечкой, покалывало

шею, а волоски на ней вставали дыбом. Страх покалывал спину, но не за себя, а

за Дэлайлу. Он боялся за нее. И при этом он должен был встретиться с ней –

хотел ее увидеть – но как объяснить ей то, что он и сам толком не понимал?

А сейчас, склонившись над пианино в музыкальной комнате, он

пробежался по клавишам, а потом стер ластиком ряды нот на листке перед ним.

Набросав карандашом другие, сыграл новую комбинацию. В голове играла

совсем другая мелодия, но он порадовался, что был на верном пути. Гэвину

всегда удавались искусства, а его хобби – музыка и рисование – занимали почти

все свободное время. Хотя дома у него было прекрасное пианино, ему больше

нравилось уединение в этой комнате, нежели сочинение с Пианино, которое

угадывало его настроение и знало, что нужно играть, до того как он начинал.

Руки Гэвина замерли, когда за его спиной открылась и закрылась дверь.

Послышались приглушенные ковром шаги, и кто-то остановился недалеко от

него. Он оглянулся через плечо и встретился взглядом с Дэлайлой.

Он знал, что она беспокоится за него, но не был готов к уколу вины, когда

посмотрел на нее. Она выглядела уставшей. У нее слипались глаза, а под ними

залегли темные круги. Ее светло-каштановые волосы были не заплетены в косу, а обрамляли ее лицо густыми волнами. Пальцы покалывало от желания

отодвинуть ее волосы, почувствовать, как они будут намотаны на его кулак. Он

задумался, знала ли она, насколько старше сейчас выглядит – не как подросток, а как женщина, со страстью и огнем, вызывавшем желание ее защитить, которое

его потрясло – знала ли, как сильно он хотел поцеловать ее. И не только.

Почувствовав себя неловко от его взгляда, Дэлайла перекинула волосы на