Своего старшего сына Глеба Святослав вывел из Новгорода и посадил в Переяславле. Давыда - перевел из Мурома в Новгород, а в Муром отправил Ярослава, младшего сына.

Олег и Роман остались на прежних княжеских столах: один в ростово-суздальской земле, другой - в Тмутаракани. Не забыл Святослав и про своего любимого племянника Бориса, посадив его князем в Вышгороде. Ода как-то намекнула Святославу, мол, почему бы не перевести Олега в Смоленск.

–  Олегу уже двадцать пять лет, - молвила Ода.
– По-моему, он достоин и более высокого стола. Не век же ему в Залесской глуши сидеть.

–  Я и сам рад бы перевести Олега из Ростова поближе к Киеву, - ответил Святослав.
– Однако Смоленск Всеволоду принадлежит. Не ссориться же мне из-за этого с братом. Я и так его Переяславля лишил.

–  Ты же уступил Всеволоду Чернигов, - удивилась Ода.
– Разве ему этого мало? Чернигов гораздо больше Переяславля и от Степи подальше.

–  Так-то оно так, - согласился с женой Святослав, - Чернигов после Киева второй град на Руси. Но у Всеволода в Чернигове лишь его молодшая дружина и слуги, а все бояре его остались в Переяславле. Черниговские же бояре признают во Всеволоде своего властелина только по закону, а по сути истинным их повелителем был и остаюсь я. И Всеволод понимает это. Может, оттого ему так неуютно в Чернигове.

–  Ну так и оставил бы Всеволода в его любимом Переяславле, - бросила Ода, - а Чернигов отдал бы Глебу. Небось, бояре черниговские с большей охотой приняли бы сына твоего, нежели брата.

–  Нельзя мне так поступать, - проворчал Святослав, - не по закону это. По «Русской Правде» коль старший брат сидит на киевском столе, то следующий по старшинству должен сидеть в Чернигове, а еще более младший брат получает Переяславль. У нас так и было, покуда мы не согнали Изяслава с киевского стола. Теперь положение изменилось, поскольку нас, братьев, осталось двое. По закону, мой старший сын должен сидеть князем в Переяславле, так как этот град третий по значимости после Киева и Чернигова. Таким образом Глеб как бы переходит в разряд моих младших братьев. Уразумела?

–  Нет, - коротко ответила Ода.

На этом разговор прекратился, поскольку Святослав не любил кого-либо убеждать в очевидном, а Ода не стремилась выслушивать его доводы, ибо в душе считала, что написанный закон скорее камень преткновения, чем выход из возникающих затруднений при дележе власти.

Святослав был обеспокоен не только тем, что Изяслав скрылся в Польше, но и поведением игумена Феодосия, который открыто осудил изгнание. На праздничный пир, данный Святославом по поводу своего вокняжения в Киеве, Феодосии не прибыл, хотя был приглашен в числе первых. Более того, из Печерской обители явился монах и передал Святославу устное послание своего игумена, из коего следовало, что там, где пируют на развалинах братней любви, ему, Феодосию, не место.

Всеволод повел себя странно, когда Святослав предложил ему вместе с ним съездить в Печерскую обитель и лично переведаться с Феодосией.

«Феодосии на тебя гневается, - сказал Всеволод, - тебе и ответ пред ним держать, брат. А мое дело сторона».

И Святослав, скрепя сердце, собрался один ехать к Феодосию.

–  Может, и мне с тобой?
– обратилась к мужу Ода.

–  Не стоит, - отказался Святослав и раздраженно добавил: - А то схимники еще подумают, что я вознамерился повлиять на отца-игумена прелестями своей супруги.

Из Печерской обители Святослав вернулся мрачнее тучи.

Ни с кем из своих приближенных бояр он откровенничать не стал, лишь Оде проговорился во хмелю о том, какими упреками встретил его преподобный Феодосии.

–  Укорял меня Феодосии тем, что я не просто закон нарушил, Ярославом Мудрым установленный, лишив отцовского стола брата старшего, но изгнал Изяслава из Руси. Как будто не предлагал я ему стол княжеский в отчей земле. Для Феодосия Изяслав теперь вроде мученика. А то, что Никон и Антоний, монахи печерские, спасались в свое время у меня в Чернигове от неправедного гнева Изяслава, про это Феодосии не вспоминает. Сильно же прельстил его Изяслав тем, что канонизировал Бориса и Глеба: выстроил храм в честь первых русских святых, наперекор Царьграду пошел и за это ему честь и слава! Я сказал Феодосию, что кабы не наше со Всеволодом вмешательство, так ничего бы у Изяслава не вышло: не столковался бы он с митрополитом. Феодосии меня и за это упрекнул, мол, тщеславием я объят и за славой людской гонюсь.

Ода внимательно выслушала Святослава. Затем дала ему совет:

–  Изяслав выстроил церковь в честь святых Бориса и Глеба в Вышгороде, а ты возведи Борисоглебский храм в Киеве. Да еще краше! В следующий раз Феодосию упрекать тебя будет труднее, ибо за тебя, свет мой, встанут дела твои праведные.

Святослав враз протрезвел: совет Оды ему понравился.

На другой день Святослав, сев на коня, принялся ездить по Киеву, выбирая место для будущего храма. Помогал ему в этом боярин Зерновит и воевода Перенег.

Зерновит предложил место на холме Щекавица. Перенег же предлагал, что лучше всего ставить храм святых Бориса и Глеба в Копырьеве конце. Но Святослав решил по-своему, ему приглянулось местечко на Подоле близ пристани на Почайне-реке. Пусть Борисоглебский храм видят не только русичи, но и заморские гости, корабли коих все лето стоят у берегов Почайны, сказал Святослав. Да и маловато храмов на Подоле по сравнению с Горой и Ярославовым Градом, а ведь на Подоле да в Гончарном конце живет больше половины населения Киева.