К а т я. Ну, сделать несколько анализов.

Е л е н а. Анализов — чего?

К а т я. Да это сейчас неважно. Я разговаривала с одним плавильщиком. Он и надоумил… Может, это еще и чепуха, может, ничего и не получится… а поработать нужно. Можно, Елена Петровна? Я могу в любое время.

Е л е н а. Видите ли, Катя, как вам известно, лаборатория у меня не собственная, она полузакрытого типа, и, как вы знаете, вы работали в такой лаборатории, туда допускаются только штатные работники.

К а т я (растерянно). Да? Вот беда какая!.. Я даже не подумала об этом. Значит, нельзя? (Поднимается.) Ну, я пойду.

Е л е н а. Всего доброго, Катюша.

К а т я (увидев на спинке стула галстук). Это чей галстук?

Е л е н а. Это?..

К а т я. Это наш галстук… Юрия Сергеевича…

Е л е н а. Да, да, это его галстук — он как-то заходил ко мне и позабыл. Возьмите.

Катя прячет галстук в сумочку. Елена провожает Катю за дверь. Из соседней комнаты появляется Ю р и й.

Е л е н а (входя). Знаешь, кто был?

Ю р и й. Здесь же все слышно… Почему ты ей отказала?

Е л е н а. То есть как «почему»? Она же мне не сказала, чем будет заниматься в лаборатории! Да, наконец, и не это. Я не могу ее видеть… Не могу! Знаешь, чего мне стоило спокойно разговаривать с ней…

Ю р и й. Катя ничего тебе плохого не сделала.

Е л е н а. А я не хочу, не хочу тебя делить ни с кем! Ни с кем!

Юрий молча уходит.

Юрий! Юра! Вернись!

Сад у заводской больницы. Из-за деревьев виднеется двухэтажное здание. На переднем плане — аллея, клумба цветов. У клумбы табличка: «Товарищ, спасибо тебе, что ты не рвешь цветы». Под густым кустом сирени на скамейке — Ф е д я и Ш у р а. Федя держит в руках гитару.

Ф е д я. У меня такое состояние, будто я вообще впервые в жизни на воздух выполз. Даже голова немного кружится.

Ш у р а. От свежего воздуха. С непривычки.

Ф е д я. Ничего, снова привыкну. (Берет аккорд, поет.)

Насчет гитары ты, Шурка, молодец, просто гений! Мы больные-больные, а все ж скучаем. Теперь я в этом садике такую самодеятельность разверну, даже из хирургического все повылезут.

Ш у р а. А спрятать тут есть где?

Ф е д я. Чего спрятать?

Ш у р а. Гитару. Не стянут?

Ф е д я. Ну, знаешь!.. Тут не воруют. Хочешь, я тебе цветов сорву?

Ш у р а. Нельзя, вон там благодарность тебе записана, что не рвешь цветы.

Ф е д я. Так это же не мне, а тем, кто не рвет.

Ш у р а. Не надо, Федька, а то уйду!

Ф е д я. Эх, ты! (Берет аккорд, поет.)

Знаешь, про кого песня написана?

Ш у р а. Мне неинтересно.

Ф е д я. Про тебя!

Ш у р а. Извините, пожалуйста, у меня и ручонки не слишком тонки и, конечно, никаких веснушек.

Ф е д я. Не спорю. Зато здесь сказано ясно: «Никому с девчонкой этой не сравниться красотой». Это о ком?

Ш у р а. Тебе виднее.

Ф е д я. Верно! Я и говорю, что о тебе. Ну, как там наши живут?

Ш у р а. Ой, не говори, у ваших такая каша заваривается!

Ф е д я. Да ну? Анна Андреевна вчера была здесь, ничего не говорила.

Ш у р а. Разве скажет о таком! Роман у Юрия и Елены дошел, брат, до высшего накала. Почти в открытую. Я думаю, он бросит Катю.

Ф е д я. Не может быть.

Ш у р а. Все так говорят. А почему не может быть?

Ф е д я. Просто так. Катю жалко. И все знают?

Ш у р а. Все. Кроме Кати. Она как слепая. Да ну их — надоело! Федюк, ты теперь скоро выпишешься? А?

Ф е д я. Хочу недельки через две удрать отсюда, а может, даже и раньше. В общем — скоро! Знала бы ты, Шурка, как надоело лечиться!