В и т а л и й. Песня по пьесе положена. Ее драматург сочинил.

Н а д е ж д а М а р к о в н а. Ну, пьеса, значит, такая. А пьесу ты показывал Сергею?

В и т а л и й. В репертуаре я разбираюсь, пожалуй, получше твоего Сергея. (Подходит к Надежде Марковне.) Пьеса с перчиком, со слезинкой. Люблю такие ставить. Смотришь из-за кулис в публику — одна тетушка платок достает, другая нос вытирает. На душе становится веселее. Люблю, когда люди в театре плачут. «Я пью за матерей, которые бросают детей своих, ведь эти сувениры жгут грудь…» Островский, «Без вины виноватые». А знаешь, Надюша, тебе эта картина удалась. Енисей, тайга, огромная перспектива. Сколько уже дней ты ее пишешь?

Н а д е ж д а М а р к о в н а. Скоро месяц. Ни над одной столько не работала. Ты, Виталий, не первую мою картину хвалишь, а удачи все нет. Шутка ли, за последние два года у меня не приняли ни одного полотна.

В и т а л и й. Это ты для собственного успокоения говоришь — два, а ведь в действительности больше десяти лет.

Н а д е ж д а М а р к о в н а. Да, конечно.

В и т а л и й. И все это — зависть. Лютая человеческая зависть.

Н а д е ж д а М а р к о в н а. Ты смотри, вне дома не болтай таких вещей. Сережа узнает, неприятность будет. Не любит он этого.

В и т а л и й. Твой брат, Надюша, не такой уж круглый дурак, как это, может быть, кажется. А зависти повсюду хоть отбавляй. Почему, скажем, меня из театра выставили? Что, разве только у меня бывали творческие неудачи? Нет. Но у других не видят… А мои видят и придираются, потому что таланта моего боятся. И твои картины по той же причине не принимают. Впрочем, черт с ними, я привык.

Н а д е ж д а М а р к о в н а. Обидно. Работаешь, отдаешь весь свой талант, а это никому не надо, никто этого не ценит.

В и т а л и й. Послушай, Надюша, а не приходила ли тебе мысль, что, может быть, у нас с тобой, как говорят иные, действительно никаких талантов нет, что мы с тобой самые обыкновенные люди.

Н а д е ж д а М а р к о в н а. Не издевайся над собой, Виталий. Это неумно.

Стук в дверь.

Стучат?

На пороге показалась О л ь г а.

О л ь г а. Можно?

В и т а л и й. А-а-а! Ольга Федоровна! Просим, просим! (Идет навстречу, целует руку.)

О л ь г а. Здравствуйте, Надежда Марковна.

Н а д е ж д а М а р к о в н а. Здравствуйте, миленькая, садитесь.

В и т а л и й. Вам не стул, а трон, дорогая Ольга Федоровна!

О л ь г а. Спасибо, Виталий Маркович. (Немного смущенно.) А где же Сергей Григорьевич?

В и т а л и й. Он в школе. Ведь директор, ремонтом занят. Позвать?

О л ь г а. Нет, зачем же, я сама пойду…

Н а д е ж д а М а р к о в н а. Оленька, не ходите… Не совсем прилично.

О л ь г а. А я ничего предосудительного здесь не вижу.

Н а д е ж д а М а р к о в н а. Не спорьте, Оленька. Вы же еще не супруга. Виталий Маркович позовет Сережу. Да можно и по телефону позвонить.

В и т а л и й (показывает в окно). Вон он сам. Смотрите, Ольга Федоровна, как торопится, почти бежит. Наверное, узнал, что вы здесь. Понятно, мне все понятно! Как сказал какой-то классик: «Были когда-то и мы рысаками».

В комнату стремительно входит С е р г е й.

С е р г е й (с порога). Оля! (Увидев Надежду Марковну и Виталия, чуть смущенно). Здравствуйте, Оля.

О л ь г а. Здравствуйте, Сережа. Не ждали? Правда?

С е р г е й. Я вас всегда жду. Сейчас я увидел, как вы проехали, и скорее сюда. Нужно было в районо, а ноги пошли в другую сторону.

В и т а л и й. Но, но, «пошли», мы видели в окно, как они «шли», мчался словно мастер спорта по бегу.

О л ь г а. Я на одну минутку. За углом машина ждет. Шофер такой несговорчивый, еле упросила подождать. В общем, Сережа, еду…

С е р г е й. Как? Уже?

О л ь г а. Да.

Н а д е ж д а М а р к о в н а. Я завидую вам, Оля. Кисловодск…

С е р г е й. Действительно, счастливая. Да, а как же школа? Я имею в виду ремонт.

О л ь г а. Ремонт закончен. Иначе я бы не поехала.

Н а д е ж д а М а р к о в н а. Виталий, помоги мне вынести мольберт на веранду. (Подает знак.)

В и т а л и й. Пожалуйста, рад стараться.

Надежда Марковна и Виталий уходят.