Я попятился, демонстрирую мирную подоплеку своих намерений, и она захлопнула дверь.

Ничего не удалось выяснить, а ведь как надеялся заприметить признаки ее присутствие в квартире! Но попытка не оправдалась. Блин, где же ты, Дашка?!

Хорошо, хоть прямо про девочку не спросил. Мамаша-то вон какая боевая оказалась! За свою полупустую хибару чуть с лестницы не спустила; представляю, что было бы, пойми она, что ее дочь разыскивает посторонний двадцативосьмилетний мужик.

Я посмотрел вверх, вдруг вспомнив про чердак. Но что бы ей там делать? Почему не прийти ко мне? Странно, но когда перед тобой закрывается большинство путей к выходу, готов проверять самые неправдоподобные версии. Я рванул было вверх, но был остановлен резким приглушенным криком позади себя:

– Дашка!

Я моментально прильнул ухом к двери соседей.

– Дашка!
– повторился надсадный крик.

Однако ответа я не услышал и испугался еще больше: что, если Надежда ищет дочь, а ее нет в комнате? Что, если Даша и не дома, и не на чердаке?

Голоса я ее не услышал, но понял по более ровной речи Надежды, что ведется диалог, и с облегчением выдохнул. Я послушал немного, как мать распекает ребенка за какую-то лужу на кухне, которая - услышал-таки Дашин прибитый голосок - к проказам ребенка никакого отношения не имела. Похоже, Надежда разлила что-то, - а может, чего похуже, вырвала на пол, - а теперь заставляет Дашу вымыть безобразие.

Внутри меня прямо заклокотала ярость. Единственным желанием было выбить сейчас же дверь и надавать затрещин алко-деспоту, чтобы оставила девчонку в покое. Но, черт побери, меня самого впору будет посадить за порчу чужого имущества...

Я только должен понять, иначе места себе не найду, почему же она не приходит?

Я метнулся в свою квартиру, вырвал из блокнота клочок бумаги и навис над ним, не зная, что написать, чтобы не привлекать постороннего внимания либо подозрений со стороны Надежды, если она обнаружит записку первой.

"Даша, приходи ко мне скорее, я жду" тут явно не катит.

"Почему не приходишь?"

"Как жизнь? Куда запропастилась?"

Я чертыхнулся и нацарапал: "ты где", мелкими кривыми буквами и без знаков препинания, и пришлепнул бумажку к двери скотчем.

Уснуть мне в ту ночь никак не удавалось. Я вот только что стал свидетелем, какой бессовестной и необоснованной тирании подвергается беззащитный ребенок, и скрывается она - тирания эта - от чужих глаз за тонкой перегородкой, а поделать едино ничего нельзя...

IV

Мне так и не удавалось увидеться с Дашей. Я следил, когда Надя уходила из дому, и принимался колотить в их дверь вновь. Но Даша не открывала, хотя, я был уверен, пряталась по ту сторону двери и великолепно понимала, кто это ее разыскивает.

Пришлось ждать чуда. Наступило оно лишь третьего января, когда, видимо, после усиленных возлияний, подогретых поводом, Надя буквально вытолкнула дщерь в подъезд, дабы она сгоняла за "живой водой" в ближайший ларек.

Я как ошпаренный распахнул дверь и позвал девочку, которая уже спустилась на один пролет, громким шепотом.

Она оглянулась, как испуганный зверек.

– Здрасти, - поздоровалась она невнятно и почему-то "по старинке".

– Ты почему не заходишь?

Она опустила глаза.

– Мать не пускает?

Она покачала головой.

– А что тогда?

Я снова увидел знакомую картину, как ее голова опускается едва ли не ниже плеч. А ведь она только-только начала несмело осматриваться вокруг себя, на окружающий мир...

– Заходи в гости, - осторожно пригласил я.

Даша поковыряла носком демисезонного ботинка бетонную ступеньку и кивнула.

Я закрыл дверь, а она побежала выполнять материно поручение. А после и впрямь пришла ко мне.

Пройдя в комнату, я посмотрел на нее внимательнее и поник, увидев, как она осунулась, а лицо, напротив, чуть припухло, кожа на щеках слегка шелушилась. Видно было, что она много плакала в эти дни.

Вытягивать правду из нее пришлось долго и изощренно, как никогда. Но, слушая ее, я едва за голову не хватался. На меня ворохом посыпались обиженные фразы, и Даша горько расплакалась и не могла остановить ни слез, ни слов. Им нужен был выход.

Проблемам нужен выход, иначе разорвут...

Даша прибыла в школу в прекрасном настроении, переоделась с остальными девочками в платьице и припрыгивала за кулисами, наконец-то оказавшись частью коллектива.

В нескольких метрах от "снежинок" стояла Анна Васильевна, руководившая "артистами", и смотрела на Дашу одобрительно. Даше было очень приятно, но свой взгляд она невольно отводила в сторону. Ей до сих пор было стыдно. Вся детвора сдавала деньги на утренник - на подарки самим себе и сладкий стол. Все, кроме Даши. Даша никогда не сдавал: ни на утренник, ни в фонд класса, ни в фонд школы, ни на специальные учебные пособия, ни на что... Всякий раз, когда анна Васильевна объявляла: "Ребята, завтра приносим энную сумму", Даша сползала как можно ниже за своей партой, будто бы от этого о ней могли забыть и не взимать "налог".