ваде» готовил роль Мити Карамазова. С самого начала роль по¬

шла легко, даже слишком легко, и у него возникло сомнение — не

дурной ли это признак, так ли надо играть Достоевского? Кто из

близких ему людей мог ответить на этот вопрос? Разве что Су¬

ворин, но он был в Петербурге, а может быть, в Биаррице или

Баден-Бадене. Что было делать и на что равняться?

Орленев знал, что Достоевский в последние годы жизни не

раз читал с эстрады отрывки из «Братьев Карамазовых» и успех

имел ошеломительный. Он па этих чтениях не бывал, в год

смерти писателя ему было двенадцать лет, но в окружении ак¬

тера оказались такие счастливцы. Он кинулся к ним с расспро¬

сами и мало что узнал, отзывы были восхищенные, но самые об¬

щие: проникновенный и страстный тон, искренность и необыкно¬

венное простодушие, вдохновенная строгость без ораторских при¬

емов и т. д. Из всех услышанных тогда характеристик-оценок ему

запомнилась одна — слабый задыхающийся голос и властная,

подчиняющая себе слушателя читка. В этой точке для Орленева

сошлись сила и бессилие Карамазова, его растерянность, упадок

воли, его милая детская (у Достоевского сказано «младенче¬

ская») беззащитность и его рождающаяся в один миг отчаянная

решимость, для которой не существует физических преград, его

дерзость, его рыцарство, его стихийная, живущая в «страстях ми¬

нуты» натура, идущая напролом к цели, плюс и минус, сомкнув¬

шиеся вплотную и не поглотившие друг друга...

Только через пятнадцать лет, в апреле 1915 года, известный

библиограф и историк литературы С. А. Венгеров напечатает

в петербургской газете «Речь» свои воспоминания о том, как

Достоевский на одном из вечеров, устроенных Литературным

фондом в 1879 году, читал «Исповедь горячего сердца», проник¬

нувшись чувством Мити Карамазова. «Когда читали другие,

слушатели не теряли своего «я» и так или иначе, но по-своему

относились к слышанному. Даже совместное с Савиной превос¬

ходное чтение Тургенева не заставляло забыться и нс уносило

ввысь. А когда читал Достоевский, слушатель, как и читатель

кошмарно-гениальных романов его, совершенно терял свое «я»

и весь был в гипнотизирующей власти этого изможденного, не¬

взрачного старичка с пронзительным взглядом беспредметно ухо¬

дивших куда-то вдаль глаз» 18. Венгеров называет читку Достоев¬

ского пророчеством. И эта угаданная Орленевым модель опреде¬

лила высоту его художественной задачи и то опьянение духа и со¬

стояние восторга, которое испытывал его Митя Карамазов с пер¬

вого до последнего появления на сцене.

Спор в «Карамазовых» но утихает на протяжении всего ро¬

мана (девятьсот двадцать страниц в петербургском издании

1895 года, которым пользовался Орленев), и его симфонизм об¬

разуется из непрерывного столкновения разных голосов. Но в этой

гармонии, рождающейся из противостояния, нельзя упускать и

мотив общности: карамазовщина — это ведь родовое понятие, и

непохожие братья, по убеждению Орленева, в чем-то самом су¬

щественном повторяют друг друга. Более того, в каждом из них

есть частица самого автора. Так, например, Дмитрию Карама¬

зову, как и Достоевскому, очень близок Шиллер и его герои.

В начале репетиций Орленев обратил внимание на слова Федора

Павловича, который, представляя старцу Зосиме своих старших

сыновей, говорит, что они оба из шиллеровских «Разбойников»,

почтительнейший Карл Моор — это Иван, непочтительнейший

Франц — это Дмитрий... Какой смысл в таком сравнении с ука¬

занием литературного источника? Что это, обычное кривлянье

Федора Павловича или авторское предуказание, с которым необ¬

ходимо считаться?

Если Федор Павлович прав, то он, Орленев, заблуждается,

потому что ничего францевского у чистого сердцем Мити не на¬

шел, хотя и пытался найти. Шиллеровские «Разбойники» были

у него на слуху еще со времен рижского сезона, когда Иванов-

Козельский играл Франца, а он Роллера, и знаменитый трагик