в «Привидениях». Так прослеживается орленевская традиция

в истории нашего послереволюционного многонационального ис¬

кусства.

Лорензаччио — последняя роль актера в театре Суворина. Кон¬

чился век, и вместе с ним тончилась и петербургская оседлость

Орленева (потом он будет выступать в этом театре как гастро¬

лер). В мемуарах он объясняет свой уход стечением непредви¬

денных обстоятельств. Все получилось как бы само собой: в те¬

атре Корша были объявлены гастроли Горева, в последнюю ми¬

нуту он тяжело заболел, никакой замены ему не было, антрепре¬

нер, спасая положение, кинулся к Орленеву и предложил ему на

правах гастролера сыграть «Преступление и наказание». Он ко¬

лебался, Корш настаивал, сулил большие деньги, поил дорогим

коньяком, взывал к его московскому патриотизму, привлек

к своей интриге Николая Тихоновича, которому очень хотелось,

чтобы его все еще недостаточно признанный в Москве сын блес¬

нул в трагическом репертуаре. Перед таким объединенным нати¬

ском Орленев дрогнул и дал согласие. А после московских гаст¬

ролей, хотя газеты отнеслись к ним весьма холодно, поднялся шум

на всю Россию (коршевская марка высоко ценилась в провин¬

ции). Орленева рвали во все стороны, предлагали неслыханные

гонорары, обещали по-царски встретить и по-царски проводить,

и он втянулся в этот круговорот, в этот бешеный галоп по го¬

родам и театрам России и западного мира. Все было, действи¬

тельно, так, как пишется в книге Орленева, если к тому еще доба¬

вить, что в тот момент, когда он выбрал своим уделом скитальче¬

ство, его уже тяготила служба в театре у Суворина. Рутина здесь

была благообразная, но все-таки рутина, и она ему приелась; ни¬

каких планов у него не было, пока что он искал одного — воль¬

ности. Вероятно, он понимал, с какими опасностями связано гаст¬

ролерство: отчаянная работа на износ, яркий недолгий взлет и

к сорока годам забвение — сроки Иванова-Козсльского... Но так

далеко он не заглядывал, у него было еще время впереди, и он

рассчитал, что если нужно мириться с неизбежностью, то лучше

хоть в молодые годы не чувствовать на себе узды и жить как

хочется.

Весной 1900 года слух о том, что Орленев бросает суворин-

ский театр и уезжает в провинцию, пошел по Петербургу, и неиз¬

вестная нам поклонница его таланта Н. Соловьева написала

письмо Суворину, хорошо показывающее, как современники це¬

нили искусство Орленева и как проницательно понимали то но¬

вое, что он внес в русский театр:

«Алексей Сергеевич! Боже мой! Вчера я узнала, что Орленев

уходит из вашего театра — я не верю этому. Как это могло слу¬

читься? Неужели вы, первый подметивший в маленьком никому

не известном актере искру божию, вы, выдвинувший, подчерк¬

нувший его огромное дарование, вы, создавший его, допустите,

чтобы он ушел? Нет, это невозможно... Что же будет с вашим

театром, что будет с нами? Кем вы замените его? Тинского, Ми¬

хайлова, Яковлева можно заменить другими, много у нас талант¬

ливых людей, занимающих их амплуа, но кого вы поставите на

место Орленева? Ведь одним артистом его не заменить; кто вам

сыграет одинаково прекрасно и идеально царя Федора и Пабло

из «Дои Жуана», Раскольникова и слугу из «Невпопад», Лорен-

заччио и гимназиста в «Школьной паре» и пр. и пр.?»

«Никто и никогда! — уверенно отвечает Н. Соловьева и про¬

должает: — Другого такого громадного таланта вы не найдете ни¬

где. Кто, наконец, так подойдет к духу теперешнего времени, как

он? Ведь все эти Тинский, Яковлев, Михайлов, Бравич — бес¬

спорно талантливые люди, но разве в их талантах есть что-ни¬

будь исключительное, свое, самобытное, живое? Тинский может

быть заменен Ленским, Яковлев, Михайлов — Давыдовым и т. д.

А Орленев — это явление совершенно новое в нашем театре, в его

даровании чувствуется что-то необыкновенное, особенное, ка¬

кая-то новая невидимая сила, какая-то широкая мощь, великая

и чуткая душа. Он не похож ни на кого, и никто не может быть