рано выдвинувшийся в провинции актер Григорий Ге,— больше

ничего Коршу и не требовалось. Его театр сравнивали с вокзалом,

актеры, как транзитные пассажиры, появлялись и уходили, на¬

долго задерживались только немногие. Этот вечный круговорот

по огорчал антрепренера, он не заботился об ансамбле и сыгран¬

ности труппы. Его театр был театром актера в его «особости»,

актера самого по себе. Почтеннейший Федор Адамович жадно

искал таланты, нс думая о степени их отделки, и демонстрировал

их публике как свое открытие. Он не любил длительности, повто¬

рений, неподвижности, хотя с отчаянным педантизмом оберегал

традиции своего театра, вроде еженедельных премьер по пятни¬

цам или контрамарочных дней по понедельникам. Ему нужны

были постоянные перемены, мелькание имен, рекламно-газетный

темп — новые актеры, новые авторы, новые пьесы. Как крупный

делец и игрок, он шел ради этого на риск и чаще всего вы¬

игрывал.

При первой встрече Орленев не произвел большого впечатле¬

ния на Корша, на таких лошадок тот не ставил. Для амплуа ге¬

роя — «первого сюжета» труппы — этому дебютанту не хватало

авантажности, «фактуры», внушительности, сама судьба отвела

ему место где-то в конце афиши. И все-таки Орленев заинтересо¬

вал Корша — что-то в нем было особое, выбивающееся из ряда.

Природа по-своему хорошо позаботилась о молодом актере: все

в нем было соразмерно, даже контраст между спокойными, как

бы обдуманными движениями и стремительной, чуть нервной,

чуть взволнованной речью, даже непонятная уживчивость хруп¬

кости и мужественности, мальчишеской угловатости и артистиче¬

ского изящества. По виду он был очень молод, гораздо моложе

своих двадцати четырех лет. Корш, расспросив Орленева об его

актерских скитаниях, поразился стойкости этой молодости.

В самом деле, было чему удивляться: ведь позади у него —

долгое кочевье, нищенский быт, пока еще редкие, но уже долгие

пьяные загулы, рабская зависимость от антрепренера, интриги

в труппе и хамство ее первых актеров, бесконечно повторяющиеся

сюжеты ролей — двадцать-тридцать в сезон, в общем, тот ритм

существования, который довел многих его старших товарищей до

туберкулеза, психиатрической больницы, самоубийства. Полтора

года спустя, незадолго до начала первого сезона Орленева в Пе¬

тербурге, где-то в провинции тяжело заболел и доител до нище¬

ты М. Т. Иванов-Козельский. Газеты сообщили, что Русское теат¬

ральное общество предложило ему «воспользоваться вакансией

в богадельне общества» и что он с благодарностью принял это

предложение, написав в ответ: «Умереть покойно, не мучаясь

беспрестанно мыслью об ужасном завтра, для меня такое счастье,

на которое я уже не рассчитывал» 3. Орленев считал себя учени¬

ком Иванова-Козельского, поклонялся его искусству и тяжело пе¬

режил трагедию актера, которому было тогда всего сорок пять

лет. Такие трагедии происходили нередко, он не был их безучаст¬

ным свидетелем и говорил, что знает «вкус бедности и беды».

Раны не сразу заживали, где-то в глубине накапливались горечь

и раздражение, но пока это был подспудный, не обнаруживаю¬

щий себя процесс. В коршевские годы в игре Орленева преобла¬

дали светлые, незамутненные краски. Его прекрасная молодость,

необыкновенно устойчивая в чисто физическом плане, ничего не

утратила и в своем нравственном обаянии.

Московская публика в этом убедилась в день открытия сезона

в театре Корша. Любопытно, что уже в первом, так называемом

почиом отклике «Московские ведомости» предложили в пекото-

ром роде кощунственыую параллель. Небрежно, в одной фразе

отозвавшись о постановке комедии Островского «Трудовой хлеб»

(«разыграна была довольно вяло»), газета грубо противопоста¬

вила этой классике знакомый нам водевиль «Школьная пара»,

шедший в качестве дивертисмента в тот первый вечер сезона.

Так прямо и было написано: «Зато очень бойко и весело прошла

«Школьная пара», в ней кроме известного уже москвичам г. Яков¬