ров оказалась немалая (Орленев в мемуарах написал — ужасная).

Когда сезон, длившийся с 30 августа 1892 года до начала февраля

1893 года, кончился, «Виленский вестник» привел такую стати¬

стику: театр сыграл 60 комедий, 50 драм, 11 мелодрам, 7 траге¬

дий, 7 фарсов, 6 феерий. Это за пять месяцев! Цифры, по нашим

сегодняшним представлениям, умопомрачительные. В Москве

у Корша каждую неделю по пятницам были обязательные премь¬

еры, а у Шумана, как остроумно заметил А. Самарин-Волж-

ский в неопубликованных воспоминаниях «Тени минувшего», на

неделю приходилось семь «пятниц» 15. По расписанию Орленеву

полагалось сыграть двенадцать (!) ролей в неделю, которые он

делил по двум своим амплуа — второго любовника и водевильного

простака. Сыграет Кассио в «Отелло», а в заключение вечера бле¬

снет в той же «Школьной паре» или каком-нибудь другом воде¬

виле с куплетами и танцами, и никто в публике не удивляется

превращениям актера.

Газетная хроника сохранила названия многих ролей, в кото¬

рых выступал в том сезоне Орленев; упоминания эти сопровож¬

даются краткими пометками: «недурен был», «хорош был», «слаб

был» и т. д. «Виленский вестник» относился к Орленеву сочув¬

ственно и, может быть, потому часто его поругивал. Газета не

знала, что, не справляясь с индустриальными темпами антре¬

призы Шумана, из десяти ролей Орленев основательно готовил

только две или три. Эти роли-лидеры должны были поддерживать

его репутацию, а остальные — только ее не ронять. Но такой ме¬

тод экономии и выборочности иногда сильно подводил, и тогда

критика его не щадила. Так, например, после спектакля «Князь

Серебряный» в рецензии говорилось, что, докладывая Грозному,

Борис Годунов — его играл Орленев — «так мямлил, заикался и

стыдливо опускал вниз глазки, что казался юным гимназистом,

собирающимся изливать свои чувства перед какой-нибудь Дуль¬

цинеей» 16. Читать эту грубую критику было неприятно, тем более

что она была небезосновательной. Но времени для обиды ему не

хватало, в вечной спешке сезона не было передышек.

Независимо от этих зигзагов виленокий зритель уже знал и це¬

нил Орленева. Театралы, особенно из числа любителей, находили

у него достоинства, каких не было у многих его старших това¬

рищей по труппе,— замечательную живость ума и понимание

меры своих возможностей. Недаром к нему в гостиницу однажды

пришел молодой Качалов (тогда ученик седьмого класса Вилен¬

ской гимназии Шверубович) для исповеди и душеспасительной

беседы. Вспоминая эту встречу, Качалов, по словам его биографа

А. В. Агапитовой, говорил: «Орленев решил мою судьбу. Он пер¬

вый сказал, что я должен быть актером. И я уже знал, что буду

им, что мой путь — в театр» 17. Он давал советы другим, а сам

в эти минуты терзался сомнениями. Все у него получалось не так,

как у других: когда Орленев был безвестным статистом, оп чув¬

ствовал себя уверенно и знал, чего хочет, теперь, сыграв десятки

ролей, в том числе Фигаро в комедии Бомарше, не мог избавиться

от гнетущего сознания, что запутался и потерял курс; его талант

не был универсальным, в этом он убедился хотя бы на примере

того же неудавшегося ему Фигаро.

Словно подслушав эти сомнения, автор «Виленского вестника»

в обзорной статье после окончания сезона писал, что Орленев —

«артист, безусловно обладающий сценическим талантом, но фи¬

гура и сценические данные делают его амплуа несколько ограни¬

ченным». Роли вторых любовников, впрочем, как и первых, для

него не годятся, зато «с большим успехом он играет роли моло¬

дых фатов и водевильных простаков. Такого репертуара и надо ему

держаться» 18. Этот совет не показался Орленеву надежным, фа¬

тов ему играть было неинтересно, а комедия хоть и привлекала

его, но где-то на грани драмы. Ведь его водевильный герой не

был просто комическим простаком, у него была и нервность, и

щемящая нота, и захватывающая сердце трогательность. По ус¬