оно ни будет длиться, обязательно кончится, и тогда он себя по¬

кажет! И потом были ведь у него и праздничные дни, освещавшие

эти будни. И дней таких было немало.

Рижская зима прошла под знаком гастролей М. Т. Иванова-

Козельского. По нашим современным понятиям знаменитый га¬

стролер был тогда сравнительно молод — ему шел тридцать вось¬

мой год. Но беспокойно-расточительный образ жизни и постоян¬

ные нервные перегрузки рано его состарили. К тому времени, по

словам популярной в восьмидесятые-девяностые годы актрисы

Гламы-Мещерской, он «как-то ослабел и потух и лишь в редкие

минуты, снова загораясь, напоминал былого Иванова-Козель-

ского» 12. Рижская публика приняла его выступления с несвой¬

ственной ей острой эмоциональностью; воодушевление зала за¬

хватило актера, и к нему на немногие дни вернулась молодость.

Орленев под впечатлением этой вспышки уставшего таланта пы¬

тался высказать Иванову-Козельскому, его божку в годы отроче¬

ства, свои давнишние чувства, теперь получившие новый импульс.

Но, обычно расположенный к молодым актерам, он либо его не

замечал, либо был подчеркнуто холоден. Позже выяснилось, что

кто-то из стариков в труппе услужливо предупредил Иванова-Ко-

зельского, что насмешник Орленев передразнивает знаменитостей

и рядом с другими не пощадил и его. Раз так, он знать не хотел

дерзкого юношу до того дня, когда тот сыграл Роллера в шилле-

ровских «Разбойниках».

С этого дня все переменилось. Роль Роллера очень эффектная,

недаром ее ситуация потом не раз варьировалась во французской

мелодраме XIX века. Представьте себе, человек был уже на висе¬

лице, был у же в петле, «всего в трех шагах от лестницы, по кото¬

рой должен был взойти в лоно Авраамово, так близко, так близко»,

и все-таки сорвался, удрал, обманул самую смерть, уцелел и те¬

перь рассказывает, как все это произошло. Иванова-Козельского

поразила искренность монолога Роллера — чисто картинные об¬

стоятельства («ужасные приготовления, отвратительная церемо¬

ния») мало занимали Орленева; в его рассказе главным был нерв¬

ный трепет, не повествовательность, не декламация, а «лихорадка

в крови», от которой еще не освободился Роллер, несмотря на то,

что опасность была позади. После этой роли Иванов-Козельский

и Орленев подружились, и, хотя их близость длилась очень не¬

долго, она стала рубежом в жизни молодого актера. Теперь он

уже не передразнивал Митрофана Трофимовича, а всерьез повто¬

рял его манеру и интонации.

Через несколько месяцев Орленев, актер ярмарочного театра

в Нижнем Новгороде, встречал на вокзале с цветами приехавшую

к ним на гастроли Г. Н. Федотову. Он думал, что поразит ее

своими успехами и зрелостью техники, а она, прослушав его, на

первой же репетиции пришла в ужас: что сделала провинция с ее

учеником! Федотова сразу узнала, чью манеру усвоил Орленев;

у нас нет основания предполагать, что она не любила искусство

Иванова-Козельского, но в том, что он со своим необузданным

темпераментом и принципиальной бессистемностью не годится

в учителя, она не сомневалась. Дело было, однако, не в модели,

а в ее копировщике.

Прикоснувшись к легенде — а Иванов-Козельский был пред¬

метом легенды в среде актеров восьмидесятых годов,— Орленев

от переполнявших его чувств, от восторга ученика, который нако¬

нец нашел учителя, отказался от самого себя и стал тенью знаме¬

нитого гастролера, тенью смешной, потому что в его повторениях

была бессознательная карикатурность. Федотова так ему и ска¬

зала; он возмущался, возражал и в конце концов признал ее пра¬

воту. В мемуарах Орленева это возвращение к себе укладывается

в один разговор, в несколько минут, на самом деле процесс само¬

освобождения потребовал от него немало времени. Актерские

штампы прилипчивы, даже при малой давности их надо отдирать

с кожей; Орленев не побоялся этой хирургии и от несколько ри¬