что ждет его — овации или равнодушие зала и выпады критики.

С таким скрипом проходили его гастроли в Петербурге и Киеве

в десятые годы. В Петербурге это еще можно было понять, там

на рубеже века он сыграл свои лучшие роли, и после Федора и

Карамазова ему не прощали не только погрешностей, но и рядо¬

вой, будничной, непраздничной игры. А в Киеве? Почему по по¬

воду Освальда, роли, принесшей ему мировую известность, там

появилась разгромная статья, беспрецедентная по тону? Почему

в Одессе или Вильно у него всегда аншлаги, а в Киеве сборы не¬

устойчивые и очень разные, хотя преданных его искусству зрите¬

лей и здесь достаточно. Неужели причина в недоброжелательстве

критики? Но ведь пишущих о театре там много, и есть среди них

люди, которым дороги его роли.

И вот он бросает вызов судьбе и в конце февраля 1924 года

приезжает в Киев, где объявлены его гастроли с участием мест¬

ной труппы.

На этот раз, хотя репертуар Орленева был старый, публика

принимает его с трепетом и почестями. «В успехе Павла Нико¬

лаевича было что-то строгое и серьезное» 15,— пишет в своих об¬

ширных неопубликованных воспоминаниях киевский актер тех

лет Н. Лунд. И дело не только в физической стойкости Орленева,

в том, что, несмотря на возраст (как раз во время этих гастролей

ему исполнилось пятьдесят пять лет — не так мало при «его об¬

разе жизни»), он уверенно справляется с молодыми ролями, почти

не прибегая к гриму. Дело в нравственном потрясении и в чувстве

душевной тревоги, которое не проходит и много дней после спек¬

такля. Для недолговечного, живущего только в памяти, не за¬

печатленного ни в какой материальной субстанции искусства ак¬

тера— это высшее признание. Как раз в те годы в рекламе для

Моссельпрома Маяковский писал, что от старого мира мы остав¬

ляем «только папиросы «Ира». В шутке поэта кое-кто готов был

усмотреть серьезный смысл. Нет, осталось еще кое-что, и среди

богатств прошлого, унаследованных новым, революционным об¬

ществом, где-то, хоть и не на самом видном месте, было и искус¬

ство Орленева. Киев наконец шумно его признал...

Успех ждал Орленова и в Ленинграде весной 1924 года. Люди

постарше встретили его как близкого знакомого после долгой раз¬

луки. И не думайте, что это была форма ностальгии: довоенный

Петербург еще жив! Напротив, в приеме, оказанном Орленеву,

легко уловить чувство облегчения — актер, с такой болыо выра¬

зивший драму интеллигенции «страшных лет России», перешаг¬

нул через рубеж эпох. И вот он с нами! «После огромного про¬

межутка времени к нам приехал на гастроли П. Н. Орленев.

Добро пожаловать! Как приятно было убедиться, что время бес¬

сильно умалить что-либо в его таланте!» — писал старый петер¬

бургский литератор Э. Старк. Жизнь гастролера была полна ли¬

шений, неизбежных в такие революционные переломные годы,

и не предоставила ему никаких привилегий, как некоторым дру¬

гим актерам его ранга. И тем не менее вы не найдете никаких

признаков старости «ни в его фигуре, ни в лице, по-прежнему

тонком, подвижном, одухотворенном. Та же способность увлека¬

тельно передавать пафос глубоко затаенного страдания. Та же

превосходная дикция и звучность голоса, только последний стал

глуше и в нем менее слышится звенящий тембр...» 1в. Но ведь ак¬

тер уже так немолод.

Отозвалась на ленинградские гастроли Орленева и молодая

критика, поставив их в связь со спорами о новых формах театра.

В пылу этой полемики, писал С. С. Мокульский, известный

впоследствии историк театра и педагог (тогда ему было двадцать

восемь лет), мы часто забываем об актере — «художнике, чаро¬

дее, который привлекает к себе все внимание зрителя силой

своего могучего самодовлеющего мастерства». Таких актеров ста¬

новится все меньше, и Орленев принадлежит к последним могика¬

нам этой славной когорты. После такого обнадеживающего вступ¬

ления Мокульский спешит оговориться, и Орленеву здорово от