неумелый оратор. Устроители юбилея обещали ему обойти эту не¬

обходимость и тем не менее советовали подумать, что он скажет,

если выступать все-таки придется. Мало ли какие могут быть не¬

ожиданности! И теперь, наспех, глотая гласные, не дописывая

слов, он набросал план своей речи. Я попытаюсь изложить ее

в сколько-нибудь связной форме.

.. .Он мало что может сказать о себе, вся его жизнь прошла

на виду. И заслуги у него скромные, он играл, ничего другого

не умел и ни к чему другому не стремился. Какие он может под¬

вести итоги? Его не раз в разные годы упрекали в том, что он

слишком мрачно смотрит на жизнь. В самом деле, он часто играл

больных людей, но ведь и самый больной из его больных — ибсе-

новский Освальд, умирая, просит у фру Альвинг солнца! Он все¬

гда любил жизнь и детей, любит и теперь, он любит комедию,

юмор Гоголя, юмор Аркашки в «Лесе», юмор незатейливых воде¬

вилей, с которыми пе расставался на протяжении десятилетий.

Когда-то он прочитал, пе помнит где, может быть, даже у Пуш¬

кина, что в драмах Кукольника жар нс поэзии, а лихорадки.

Если так было и у него, ои горько сожалеет и просит простить

его. Но он смеет думать, что был в его игре и жар поэзии! И по¬

следнее замечание — по поводу столиц и провинции. Пусть рево¬

люция исправит эту несправедливость: переизбыток искусства

в центрах и ужасный недостаток в глубинах России *.

Юбилейный спектакль затянулся допоздна. Орленев играл

Раскольникова с самозабвением, как в лучшие молодые годы, и

с первых монологов почувствовал успех по напряженной тишине

в зале, переполненном сверху донизу («Даже в оркестре стояли

друг на друге»20). В тот вечер новая Россия встретилась со ста¬

рой и не отшатнулась от нее. Луначарский в одной из статей

начала тридцатых годов писал, что человеку, рожденному рево¬

люцией и способствующему ее победе, «почти неприлично не знать

такого великана, как Достоевский, но было бы совсем стыдно и,

так сказать, общественно негигиенично попасть под его влия¬

ние»21. Кто скажет — служил ли спектакль Орленева только ис¬

точником познания Достоевского? И легко ли провести грань

между знанием и влиянием, когда соприкасаешься с таким искус¬

ством? По праву современника могу только свидетельствовать, что

исповедь Раскольникова потрясла московских зрителей 1926 года

своей душевной открытостью, страстной жаждой жизни и полной

от нее отрезанностью... К концу вечера Орленев так устал, что

для ораторства у него не хватило бы духу. Да и не было нужды

в этом ораторстве. Он уже все сказал своей игрой!

Сразу после спектакля началась торжественная часть. Луначар¬

ский говорил о заслугах юбиляра перед русской культурой, о его

благородной миссии неутомимого пропагандиста и рыцаря театра

и поздравил с тем, что Совет Народных Комиссаров присвоил ему

звание народного артиста. Потом было много речей, одна деле¬

гация сменяла другую, русские актеры любили Орленева и де¬

монстрация их чувств длилась долго и длилась бы еще дольше,

если бы не позднее ночное время **. Он был счастлив — револю¬

ционная Россия признала его и наивысшим образом оценила его

труд,— по от усталости и волнения все, что происходило вокруг,

воспринимал как в тумане, в какие-то минуты ему даже казалось,

что речь идет не о нем, а о другом, незнакомом ему человеке.

* Этой темы он коснулся несколько месяцев спустя в беседе с коррес¬

пондентом журнала «Рабочий и театр», сказав ему, что «работник театра,

которому удалось создать нечто ценное», должен это ценное «не замуро¬

вывать, не музейничать», не приноравливаться к вкусам пресыщенных сто¬

личных зрителей, а «продвинуть в широкие массы, жаждущие театра, свои

достижения» 19.

** Любопытно, что в составе лепипградской делегации была старшая

дочь Орленева — Ирина, служившая тогда в Академическом театре драмы.

Эта неожиданная встреча очень обрадовала Павла Николаевича.

Может быть, это чувство появилось оттого, что была какая-то пе¬