такле, который он возил по польским и литовским городам в том

же 1909 году: их было несколько десятков человек. В Варшаве

или в промышленной Лодзи сборы могли оправдать расходы на

содержание такой труппы. В городах поменьше на это нельзя

было рассчитывать. И разбухшая труппа постепенно стала таять.

Вскоре пришлось отказаться от громоздких декораций, неудобных

для перевозки. Затем настал черед музыки, затягивавшей дей¬

ствие. Потом понадобились купюры в тексте. И все-таки износ

«Гамлета» был главным образом моральный.

Слишком долго он готовил эту роль, слишком много мудрил

над пей, слишком часто переделывал... Какой алмаз мог выдер-

жать такую шлифовку! Орлеиев позже признавал, что затормо¬

шил своего Гамлета и упустил ту критическую минуту, когда от

замысла надо переходить к действию, иначе твои черновики ни¬

когда не станут искусством. Ушли сроки, и прекрасные в отдель¬

ности фрагменты «Гамлета» не сложились в едином движении

роли.

Ирония заключалась в том, что ситуация здесь напоминала

гамлетовскую, знакомую по монологу «Быть или не быть», где

говорится, как от «долгих отлагательств» погибают «замыслы

с размахом», вначале обещавшие успех.

Тысяча девятьсот девятый год — год Гамлета — закончился

большой поездкой Орленева в Сибирь и на Дальний Восток. С на¬

чала века, со времен русско-японской войны и завершения стро¬

ительства великой сибирской магистрали, гастролеры из столицы

стали все чаще и охотнее ездить на Восток до самого Тихого

океана. Сезон 1909/10 года в этом смысле был рекордный. Орле¬

нев так и пишет Тальникову: «В Сибирь в этом году собирается

много, поездок» и он хочет опередить всех гастролеров. Но ему

нечего было опасаться конкуренции. Весть о выступлениях Орле¬

нева распространилась по городам Сибири еще до его приезда, и

билеты быстро раскупались. Триумфальная поездка продолжа¬

лась несколько месяцев, до весны 1910 года, и он потерял счет

деньгам. Правда, у этого успеха была своя неудобная сторона:

ни одного дня отдыха, ни одной паузы, спрос рождал предложе¬

ние по известному антрепренерскому правилу: «много, много,

а еще бы столько!» Добавьте к этому бремя представительства

с его обязательным ритуалом званых обедов и ненужных зна¬

комств, и вы поймете, почему, устав от монотонности (несмотря

на кажущуюся пестроту) гастрольного быта, он разрешал себе

некоторую эксцентричность.

И. П. Вронский, участвовавший в его сибирской поездке,

вспоминает, как однажды в послеобеденные часы во Владиво¬

стоке несколько актеров собрались в гостинице у Орленева и

с азартом играли в лото: повальное увлечение, захватившее тогда

труппу. В номер вошел администратор, Орленев рассеянно спро¬

сил у него: какой сегодня сбор? Тот ответил, что не хуже, чем

в предыдущие дни, почти все билеты проданы. «Если так,—

кротко и даже виновато улыбаясь, сказал Павел Николаевич,— по¬

жалуйста, отмените спектакль. Очень хочется отдохнуть, да и

в лото мне везет сегодня, как никогда,— два рубля я уже выиг¬

рал... Объявите, что я болен. Всех денег все равно не заберешь!»

Оторопевший администратор посмотрел на застенчиво и теперь

чуть лукаво улыбающегося актера и почувствовал, что за его мяг¬

кой обходительностью скрывается невесть откуда взявшаяся не¬

преклонность. Спорить с ним было невозможно, и спектакль при¬

шлось отменить. И ведь не скажешь, что Орленев был самодуром,

что он манкировал своими обязанностями и совсем не знал цены

деньгам (это был уже 1910 год!). Но вот одолела скука и при¬

шла блажь, шальная мысль, карамазовская фантазия, и уже

никакие резоны на него не действовали.

Игра в лото вскоре надоела Орленеву, и у пего появилось но¬

вое увлечение, заполнившее досуги. Во время сибирской поездки

он стал страстным собирателем граммофонных пластинок и в не¬

сколько месяцев составил коллекцию, которой мог бы позавидо¬