ствие вернется в старую, знакомую неврастеническую колею, но

эти выигранные минуты уже не забудутся. Да, надо очень верить

в свой талант, чтобы так говорить о нем!

Здесь мне кажется уместным сослаться на одну подсказанную

близостью дат ассоциацию. В том же 1901 году, спустя несколько

месяцев после петербургской премьеры «Михаэля Крамера», во

Франции в замке Мальроме умер Тулуз-Лотрек, тогда непризнан¬

ный художник, картины которого долго еще и после его смерти

будут отвергать национальные музеи. Орленев ничего не знал

о судьбе Тулуз-Лотрека и, вероятно, ничего не узнал до конца

жизни, он был плохо знаком с новыми и новейшими течениями

во французской живописи. Но драма гениальности в оболочке фи¬

зического уродства у его гаугхтмаиовского героя чем-то напоми¬

нала драму французского художника, тоже несчастного калеки,

с карикатурно несоразмерной фигурой, с большим туловищем

на тонких, неуклюже инфантильных ногах. И в характере

у них были общие черты — необузданность, неуравновешенность,

вспышки ярости и быстрая отходчивость, стихийность порывов,

интерес к пороку и никакой моральной узды. Любопытно, что Ку-

гель, посмотрев «Михаэля Крамера», не без горечи писал: «И по¬

чему это так всегда бывает, что талант анормалеп, иррегулярен,

порывист, стремителен и погрязаем в пороках» 12. Но реальный,

французский вариант этой темы изощренности духа и угнетенной

болезненной плоти намного благополучней литературного — не¬

мецкого, гауптмановского. Тулуз-Лотрек написал всемирно изве¬

стные портреты, такие шедевры, как «Кармен» и «Модистка» и

сцены из мира ночного Парижа, а от Арнольда Крамера осталось

только несколько эскизов. Тем трагичней судьба этого немецкого

юноши, который тоже был убежден, что призвание художника

ставит его в ряд избранных натур.

Для точности упомяну, что немецкому происхождению своего

героя Орленев не придавал большого значения. Другое дело Ста¬

ниславский: из его режиссерского плана13 мы знаем, сколько

стараний он приложил для реконструкции натуры в «Михаэле

Крамере», вплоть до покроя костюмов и особенностей причесок

участников мерзкой оргии в ресторане Бешпа, благообразных де¬

ловых людей, к концу сцены превращающихся в остервенелых ди¬

карей, отплясывающих модный канкан. Толпа в спектакле Худо¬

жественного театра по степени ожесточения и разнузданности как

бы предвосхищала фашистскую модель на целых тридцать лет

вперед. Ни такого предвидения, ни такой привязанности ко вре¬

мени и месту событий у Орленева не было. Его Арнольд тоже

жертва толпы, но толпы без ясного «подданства», без обязатель¬

ных признаков национального быта; просто некой усредненной,

условной толпы европейского города, похожего на немецкий,

а может быть, и не похожего. Даже во всех смыслах земная Лиза

Боши, эта до конца обуржуазившаяся Гретхен, была для Орле-

пева фигурой не столько реально-бытовой, сколько символиче¬

ской, я сказал бы, если бы это в нашем скромном случае не зву¬

чало так вызывающе программно,— воплощением мирового ме¬

щанства, конечно, на уровне взятой драматургом провинциальной

драмы.

Я не ставлю эту условность художественной задачи ни в за¬

слугу, ни в вину Орленеву. Я следую за фактами — так он пони¬

мал Гауптмана. Его Арнольд был человеком, поднявшимся над

бытом и бытом же раздавленным, и, по мысли актера, не так

важно было показать тот материальный мир, где разыгралась эта

трагедия, как ее повсеместность, не знающую границ во времени

и пространстве, в тех или иных вариантах повторяющуюся вся¬

кий раз, когда одинокий и не готовый к сопротивлению художник

сталкивается с враждебной ему средой. Вот почему в годы гастро¬

лерства он часто играл пьесу Гауптмана на пустой сцене, и жур¬

нал «Театр и искусство» это особо отметил, напечатав в хронике

заметку из Крыма, где говорилось, что в Алушту приехал Орле-

псв с группой актеров и поставил «Крамера»: «Играли пьесу